По роковому и счастливому совпадению, именно в Клинику кардиальной хирургии несколько месяцев назад перевелся из Задара доктор Марин Якшич.

Тот самый хирург, который когда-то вытащил с того света Томислава, после пулевого ранения...

Якшича пригласили в Загреб как восходящую звезду операционной, и в те вечер и ночь его руки, помнившие анатомию необычной семьи с острова Паг, спасали Мишико…

Томислав и многие из друзей, бывших с ним в парке, сидели в коридоре. Ждали. Бегали по очереди к автомату. Приносили горячий невкусный кофе…

Хорват, схватившись за голову, ничего и никого не замечал. Сидел. Иногда раскачивался вперёд‑назад, не контролируя свою реакцию на случившееся.

Ощущение оказалось сродни хаосу во всей вместе взятой Вселенной. Будто в этот момент потяжелело само время — раненое, задетое в самое сердце. Простонало.Замерло. И начало свой особый отсчёт — медленный, мучительный.

И этот изменившийся хронос теперь властвовал над всеми, кто печётся о зыбкой жизни пока не пришедшей в сознание пациентки — здесь, в загребской клинике, и в лучшей кардиологии во всей Хорватии…

Трудное осталось в прошлом.

Операция закончилась. Михаэлу перевезли в палату интенсивной терапии.

Томислав стоял у стеклянной стены кардиореанимации, будто приклеенный, и смотрел. Её лицо казалось замершим, неподвижным. Это расстраивало и пугало...

К нему, не спеша, будто боялся спугнуть ту хрупкую надежду, что ещё теплилась в переживающем о любимой женщине мужчине, подошёл знакомый liječnik Марин Якшич.

— Znaš… — тихо начал врач, и в этом «знаешь» хорват почувствовал усталость человека, имевшего тяжелую, а может - не одну, операцию за смену. — Stanje je teško*. Как гонка без справа проигрыша, но с уже спущенными колесами...

(*хорв. — состояние тяжёлое).

У Томи в глазах отразился вопрос, который он боялся задать.

Марин подбирал слова осторожно:

— Представь две бригады в одном пространстве, но на разных скоростях. Это как чинить двигатель, пока из машины на ходу вытаскивают пассажиров. Две операции в одном поле, два ритма, две ответственности. Один неверный шаг — и всё...

Он помолчал, будто снова увидел операционный блок и пациентку на столе...

— Кесарево провели. Дали детям шанс. И одновременно удерживали сердце — без этого спасать было бы некого. Мы дотащили. Но цена победы — её кома. Мозг слишком долго оставался без кислорода. Я не стану обещать, что твоя Михаэла вернётся к прежнему состоянию. Память, речь, движения — может восстанавливаться по крупицам. Или не получится. Совсем. Не стану обманывать. Кроме того, после комы предстоит непростая и долгая реабилитация. Поэтому, не жди чуда, а наберись терпения.

Томи сглотнул, не сводя глаз с Мишико. Казалось, если отвернётся или просто моргнёт — она исчезнет.

— А дети… — голос дрогнул, и он сам не узнал его. — Где они?

Марин положил ладонь ему на плечо.

— Двое малышей находятся в отделении неонатальной интенсивной терапии. Их сразу перевели туда, где за самыми маленькими следят особенно внимательно. Они крошечные, нереальные. Помещены в инкубаторы, которые зовут «topla krevica». И это правда: кроватка греет, дышит за них, держит на этом свете, пока малыши учатся жить. Они борются, Томи. Каждую секунду.

Бывший пациент Якшича поднял на своего хирурга глаза, в которых стояли слёзы.

— Я должен быть сильным, — прошептал он. — Ради них. Ради неё. Спасибо!

Марин чуть наклонил голову. В его взгляде не было ни жалости, ни фальшивого утешения — только честность и ненавязчивая поддержка.

— Dobro, — сказал он просто. — Этого достаточно. Быть рядом — уже борьба. А мы будем делать всё, что можем.

Хорват кивнул. Снова посмотрел на Мишико — и потом в ту сторону, куда увезли детей, туда, где за стёклами другого отделения спали малыши в своих «topla krevicica».

В их маленьких тёплых мирках.

Пусть пока без мамы.

Но с надеждой на будущую трогательную и долгожданную встречу.

— Hvala!

Хирург Якшич тихо выдохнул, будто с его плеч упала тяжесть.

— Nema na čemu, — произнёс почти шёпотом. — Но спасибо за эти слова. Иногда именно они держат всех нас на плаву… А еще, хочет сказать, что у вас интересная семья. То у вашей палаты дежурили полицейские и частная охрана, то здесь, Михаэлу взяли под крыло SOA.*

Томислав вспоминал тот разговор со своим бывшим хирургом и лечащим врачом много раз. И теперь снова, пока ехал с отцом в лифте…

На парковке хорват подумал, что лучше сразу поговорить с другом.

- Папа, ты посиди в машине, я перенаберу номер Милана...

- У Кайи случился внутренний надрыв и её мучают панические атаки. Причем, ни с того ни с сего — дома! В четырех безопасных стенах. Она посещает психолога. — с заботой в голосе сообщил друг по телефону, после короткого объяснения от Томи, - пока без особых новостей из-за продолжающейся комы у прооперированной Мишико.

— Моя маори жалеет вообще о поездке в Европу. Ранение твоей Михаэлы сказалось и на Кайе. У меня полон рот забот о сыне и жене. Разрываюсь между домом, работой и нашими бесконечными родственниками из племени...

Хорват молча выслушал Мило и попрощался.

Друг в Новой Зеландии жаловался, что разрывается. Себе позволить подобное Томи не мог. Он не разрывался и не разменивался на неважное.

Каждый день планировался с точностью до минуты. С целью — не упустить ни одной мелочи, к примеру, завтра помочь собраться, не забыть поделку из шишек на конкурс, а потом отвезти Бахрама в детский сад. Затем успеть главное — по накатанному пути от центра Загреба до холма, называемого местными Rebro, проведать Мишико в клинике.

Переодеться в стерильное и, на цыпках, в скользящих бахилах прорваться к ней. Поздороваться и искать в осунувшемся лице, в неподвижных руках изменения, реакцию…

И не находить.

Огорчаться, сгорать внутренне, веря и не веря, но держа мысленно ниточку надежды: словачка вынырнет из комы. Вернется. Пусть не прежняя, как предупредил Якшич. Но она сильная! Восстановится.

Он приходил каждый день. Если пускали в палату — разговаривал, делился новостями о сыне, о близких. Если разрешали только постоять у стеклянной стены — прислушивался к холодному «крику» аппаратуры и тонул в отчаянии.

В палате интенсивной терапии нет тишины. Её заменяет напряженный стерильный покой, расписанный по секундам электронными машинами.

Пип... — сухо раздаётся их монитора.

Пауза.

Слишком долгая.

Тягучая гибельная пауза…

И, наконец-то, снова: — Пип...

Её собственная грудь послушно поднимается и опускается. Но Томислав видит и понимает: дышит машина, а не Михаэла.

Вся её жизнь сейчас в этих звуках, если хоть один из них прервётся — мир рухнет окончательно.

Полиция сделала всё возможное. Киллера‑наёмника с арабской внешностью и поддельными документами вычислили по горячим следам, проверили по имеющимся на этого типа данным Интерпола.

Слишком внушительный «послужной список» оказался у него за плечами, а главное, участие в террористических схемах.

После этого к расследованию подключилась SOA: дело вышло за рамки обычного уголовного преступления.

Дражен Кнезович не отступился, сославшись на траур по отцу, а как представитель прокуратуры, участвует в расследовании.

Но когда стало ясно, что тень над Михаэлой не рассеется сама собой, решили действовать хитро. Пусть в газетах и на экранах говорят, что погибла какая-то иностранка. Не называя имён и некоторых подробностей.

Версия сработала и явилась стеной между семьёй и теми, кто способен на новое покушение или причинение вреда. Так достигается своеобразная броня, позволяющая жить, не оглядываясь на каждый шорох. Чтобы никто не искал Михаэлу и ее сыновей снова.

- Последняя нить, связывавшая их с прошлым, разорвана: трекеры слежения, извлеченные у мамы и сына, навсегда обезврежены. – объяснял Дражен, приехавший к Томиславу домой в Загребе.

- Что теперь? Даже бывший муж, кровный отец мальчиков - Зубин больше никогда не сможет их выследить?