Евгений Ханкин
МИШИКО
Утро началось рано.
С печальных хлопот.
Сначала постучала в комнату к тате Томислава и спросила разрешения похоронить Горычка в саду над морем. Среди смокв и олив.
Я еще ночью ворочалась и мысленно представляла место, где не будут даже в шумный сезон приема гостей на вилле, ходить туда чужие и беспокоить убитого песика.
- Земля каменистая и бетон у забора залит. Пусть возьмут в кладовой под лестницей, откроешь им, перфоратор. Покажешь своим иранцам инструменты. - начал было свекор, сразу озаботившись. - У меня в машине осталась Горкина резиновая игрушка - кость. Ключи возьми и с ним положим... И корма немного там возьми. Не забудь. - печалился он, а я только шмыгала носом и утирала слезы.
- Одеяло можно? Заверну... - спохватилась. - Ладно?
- Чего зря спрашиваешь. Не суетись. Сделаем все по-людски. Горица - верный пёс был и Морка теперь совсем грустная... Она же над ним, как мамочка тряслась... Осиротела.
- И я тоже...
Выхожу наружу. Старик, успевая накинуть на пижаму куртку, семенит рядом в домашних тапках.
Знаю. Он не оставит меня одну. Поможет.
Из апартамента сверху по ступеням спускаются мужчины.
Здороваются и сразу вникают в суть происходящей суеты.
Барба Иван уже не ждет моих действий, а сам подводит иранцев к кладовой, шебуршится долго в замке ключом. Потом объясняет Резе, что надо делать...
Мы спускаемся на нижний уровень участка перед виллой, где будет похоронен Горычка.
Море сегодня в мелких волнах и ветер нагоняет дождевые облака.
Всхлипывая, вопрошаю с упреком зачем-то небо:
- Сколько горя может выдержать один человек? А? Неужели недостаточно тебе? Зачем убивать наших любимцев, верных собак?
- Перестань. Успокойся, Мишка. - осиплым расстроенным голосом осаживает меня свекор. - Не гневи его.
Али и Реза, орудуя лопатой, подготовили яму в каменистой почве в укромном углу сада олив, а потом отошли в сторону, оставив нас с барбой Иваном завершить начатое скорбное дело.
- В Новале, в большом "Конзуме", надо фигурку собаки купить. Там есть такие. Из искусственного камня. И латерну тоже. Можно свечку вкладывать... - бормотал свекор, наблюдая, как я укладываю окоченевшее тельце своего любимца, закутанное в небольшой плед.
Старик двумя ладонями потер лицо, размазывая влагу из глаз.
Он сам, еще до готовности ямы, вспомнил и поторопился принести темно-фиолетового цвета в белые кружки резиновую кость и еще мячик Горычка, которыми пёс любил играть.
- Прости меня. - прошептала я. - Иди на радугу, малыш. Там жди. Слышишь? Когда и меня не станет в этом мире, мы встретимся. Мне так дедушка говорил, когда умерла Тучка. Вы найдите друг друга и не так одиноко будет считать каждый день разноцветные кольца...
- Не плачь. Не рви сердце. Оставь силы на поездку в госпиталь к Томи. - напоминает мне барба Иван, хотя сам тоже очень горюет.
- Ой! - вскрикиваю и отбегаю в другую сторону.
Скрученный будто в узел желудок ни с того ни с сего поднимает до шевеления волос на голове и до мурах озноба волну тошноты.
Мужчины наблюдают и не мешают. Пока меня, согнувшуюся в три погибели, выворачивает наизнанку под ветвями инжира.
- Переволновалась. - подводит итог моего состояния барба Иван и обнимает меня. - Надышалась его трупным запахом... - Скажи, пусть пока не закапывают. Принесу лечебную сумочку Горицы. Забыл сразу. А потом кинем по горсти земли...
- Беда. - слышу я на словацком от Резы.
Короткое и ёмкое слово, определяющее сейчас нависшую надо мной и барбой Иваном пропасть несчастья.
Мора выскочила из квартиры и прибежала вместе с отцом Томи. Она обнюхивает завернутого в одеяло своего друга...
- Беда. - киваю ей, рыдая.
Умом понимаю, что нужно собраться, найти силы для запланированной поездки в клинику, но меня разрывает душевная боль так сильно, что мутит и кружится голова.
- Это от стресса. - решаю я, все-таки взывая к силе воли...
Так и не успокоившись, плача от постоянного сдавливающего горла кома, я уговорила Резу остаться с барбой Иваном. Пусть поддержит старика в других планах на этот день.
Главное, они поймут друг друга, хотя иранец в совершенстве владеет словацким, а не хорватским, мой свекор за годы общения с туристами найдет с ним общий язык.
А Али повез меня в клинику, не дав сесть за руль.
- Мне доехать до Новали, как два пальца... Ну, то есть дорога известна лучше, чем тебе. Вообще-то мой официальный телохранитель - Масуд. Кто ты, голубь шизокрылый, и чего тут распоряжаешься? - попробовала наехать на нового секьюрити.
Но он, как я считала с его мимики, лишь чуть вытянул под небритостью губы. Типа, ответа, ты, Мишка не достойна, а вот те с султанского плеча моя недолыба, - радуйся снисхождению.
Такие они - бодигарды. Мать их за ногу и еще за одно место...
Были бы силы душевные, я бы поспорила. Но сейчас - всё вытрепалось изнутри бедой до глубокого дна и не попускало. Щемило.
По приезду в госпиталь, дождавшись после врачебного обхода доктора, я, как супруга больного, получила разрешение побыть в палате у Томи.
Пришлось дополнительно заверить главную медсестру, что ничем инфекционным не болею, и только тогда получила из рук её подчиненной халат, бахилы, маску и шапочку.
- Готова встретиться с мужем? - с сочувствием в голосе спросила женщина давно за сорок, в бело-зеленом кителе и в тон штанах медицинской униформы, наблюдая, как я надеваю больничное.
- Немного боюсь. - сложив ладони, как для молитвы, призналась ей.
Бахающее ударами сердце, казалось, слышно сейчас не только мне, но и медсестре.
- Молись! Проси. Услышит. Поможет. - рубанными фразами поддержала она меня.
И я верю. От нее опытом сквозит. Насмотрелась болючего и непоправимого горя за время своей работы здесь...
- Там аппаратура крепко подключена и все нормально будет функционировать? У папы в больнице, в Словакии, однажды что-то вышло из строя и пищало громко... Испугалась до ужаса! Подумала, что умер. - ни к месту вспомнила я и виновато взглянула на медсестру, прочитав на бейдже ее имя и фамилию: "Tia Hodzic".
- Вы разговаривайте с ним. - посоветовала она. - Многие пациенты, выйдя из комы, уверены потом, что слышали своих родных и поэтому быстрее вернулись к ним. Вернее сказать, проснулись. Сюда, пожалуйста, тихо и без стенаний - эмоций тут. Главное, не задень ничего!
Tia Hodzic, прыгая в обращении ко мне с простого доверительного "ты" на более дистанционное "вы", впустила меня в палату и, оставив, закрыла за собой дверь.
У меня все сжалось при виде беспомощного Томи.
Переборов всхлип и вдохнув побольше воздуха, как можно более спокойным тоном выдала приветствие:
- Bok, Tomislav! Вот, пришла твоя Мишка.
Сделав шаг поближе, коснулась лишь его пальцев, чтобы не задеть вставленную над ними иглу капельницы.
Мне показалось, что рука с катетером вздрогнула.
Застыла, ожидая, что увижу еще движение.
Но ничего не произошло.
Отмерла и, негромко, все-таки боясь потревожить сон, заговорила:
- Легонько, не больно подержу тебя за пальцы. Знаю. Извини. Я - самый последний человек на этом свете, которого ты бы хотел видеть! Но не смогла не приехать. Как только Маре позвонила, моя душа уже рвалась сюда... Чтобы только быть уверенной, что ты жив, что с тобой все обошлось! Как я вижу сейчас. Я молила, пусть тебя не убьют! Спасибо тебе, Боже! Плакала всю дорогу и в самолете. Так боялась, что тебя нет в живых, а я не успею сказать... люблю тебя. Прости меня, дорогой! Если ты выживешь, то никуда от тебя не уеду. Зачеркну всё и всех, кто в прошлом и в настоящем. Чтобы не мешали. Томичко, родной, очень волнуюсь за тебя. Живи, пожалуйста!
Встав, я разгладила одеяло на ногах Томи, посмотрела, не будет ли какой-то реакции на его спокойном сейчас лице...
Ничего не изменилось.
Подошла к окну и, всматриваясь ввысь, где в пасмурном небе собирался дождь, начала говорить то шепотом, то чуть слышнее мои и только мои покаяния Богу.
