Никто не засмеялся. Дети в первом ряду зашевелились, повторяя за ней. Мила положила правое предплечье на край инструмента, левой рукой мягко разогнула пальцы и проверила, не выросла ли боль.

Я показала два пальца.

- Два, - ответила она.

Марк в заднем ряду кивнул. Он давно не вёл каждое её занятие, но на публичное выступление пришёл с журналом по старой привычке.

Мила продолжила не с начала, а со следующего такта. Ещё две ноты потерялись из-за неполной чувствительности. В финальном аккорде правая рука взяла только два звука из трёх.

Пьеса всё равно закончилась музыкой.

Арсений хлопал вместе со всеми. Не вышел вперёд поправлять стул, не объяснил публике сложность повреждения и не спросил, почему она пропустила третью ноту. Дождался, пока дочь сама встанет.

- Ты слышал ошибку? - спросила Мила.

- Две.

- Три.

- Значит, я пропустил одну.

- У тебя неполная чувствительность слуха.

- Придётся тренировать.

Она позволила ему поцеловать себя в макушку. Потом ушла показывать детям новый набор пуговиц.

Над входом в школу висела вывеска: «Механическая школа Эвлалии Ратниковой». Ниже меньшими буквами было написано: «Учебные устройства и восстановительный кабинет Таисии Ратниковой».

Имя Эвлалии осталось не как название преступления. В витрине стояли её кукольные суставы, птица с поворачивающейся головой и театральная лиса без двойного дна. На каждой карточке честно указывали, что придумала она, что исправили мы и почему опасный заказ не становится менее опасным от красоты работы.

Перед открытием попечительница городской гимназии предложила заменить имя на вывеске моим.

- Родители помнят суд, - объяснила она. - «Школа Таисии Ратниковой» звучит спокойнее.

- Родители должны помнить и вторую часть истории.

- Что мастерица была оправдана?

- Что талант не делает человека безошибочным, а ошибка не разрешает приписать ему чужое преступление. Здесь дети учатся видеть весь механизм.

Попечительница посмотрела на карточку возле лисы.

- Это отпугнёт некоторых.

- Значит, останутся те, кому нужна школа, а не удобная легенда.

Фаддей потом заявил, что я только что отказалась от прекрасной рекламной лжи. Арсений спросил, сколько она могла принести. Мы посчитали потерю, внесли её в смету и всё равно оставили вывеску.

В школе учились двенадцать человек. Пять девушек из рабочих семей, две вдовы мастеров, трое подростков из приюта и двое мужчин, которым Фаддей запрещал считать себя старшими только из-за усов. Они изучали черчение, простые передачи, безопасность станков и устройство человеческой кисти. Выпускник должен был уметь не только собрать механизм, но и объяснить, что произойдёт, если пружина лопнет.

В восстановительном кабинете принимали детей и женщин после производственных травм. Мы не возвращали отрезанные пальцы и не обещали воскресить нерв. Делали шины, меняли угол тяги, учили снова удерживать иглу, ложку или челнок. Если прежняя работа становилась невозможной, подбирали другое движение и иногда другую профессию.

В то утро ко мне пришла Варвара, прядильщица с двумя неподвижными пальцами после перелома. Она принесла собственную идею захвата для нитей.

- Мастер цеха сказал, такой крюк будет цепляться за соседнюю катушку, - сообщила она.

- Будет, если оставить его прямым.

- Я загнула край.

- Тогда проверим на раме.

Мы закрепили её крюк на кожаной манжете. Варвара провела нить через три направляющие, не поднимая больное плечо. На четвёртой крюк задел катушку.

- Мастер был прав, - сказала она.

- Частично. Укоротим на две линии и повторим.

- А если не получится?

- Изменим конструкцию. Она не судьба.

Милолика, проходившая мимо с пуговицами, остановилась.

- Это моя фраза.

- Ты её придумала?

- Нет. Но я первая запомнила.

После второго укорочения крюк прошёл между катушками. Варвара не поблагодарила меня за чудо. Записала размер и потребовала изготовить ещё один для подруги из соседней смены. Так выглядел хороший результат.

Арсений вошёл в кабинет после полудня. На нём был рабочий сюртук без придворного знака. Под мышкой он нёс папку кооперативного совета, перевязанную обычной бечёвкой.

- Совет отклонил мой проект нового мостового крана, - сказал он вместо приветствия.

- Поздравляю.

- Я рассчитывал на сочувствие жены.

- Вы получили голос на заседании?

- Один.

- Остальные шесть решили иначе?

- Пять. Прасковья воздержалась, потому что смета написана мелко.

- Тогда перепишите крупнее.

Он положил папку на край стола и не открыл. Раньше Арсений проверил бы каждую подпись ещё в экипаже. Теперь совет распределял заказы без его окончательного разрешения. Он отвечал за испытания и мог остановить опасную машину, но не отменял чужое решение потому, что предпочитал свой расчёт.

- Они выбрали ремонт двух старых кранов и подъёмника в литейной, - сказал он. - Дешевле на треть. Если испытания пройдут, признаю решение разумным.

- А если не пройдут?

- Верну на совет с результатами. Не с фамилией.

Он снял перчатку и коснулся моего обручального кольца. Не взял за руку, пока я не повернула ладонь сама.

Мы поженились весной без придворного приёма. В регистрационной книге я осталась Таисией Ратниковой. Арсений не предложил исправить это на Дымарскую, а Мила заявила, что две фамилии за одним столом уменьшают вероятность семейной глупости.

Жили мы между Серебряным ключом и комнатами над школой. Не из красивой независимости, а потому что занятия начинались рано, а заседания совета иногда заканчивались поздно. В прихожей дома висела грифельная доска. Каждый писал на ней своё расписание сам. Арсений мог попросить Милу перенести урок или меня приехать к ужину, но не стирал чужую строку. Я могла напомнить ему о выходном, но не прятала папку, если он выбирал работу.

Однажды он всё-таки исправил время моего приёма, решив, что шесть пациентов подряд слишком много.

Я вернула цифру и нарисовала рядом маленький замок.

- Что это? - спросил он.

- Дверь, которую вы опять закрыли без спроса.

На следующий день он не спорил. Принёс в кабинет вторую помощницу и предложил разделить приём. Я согласилась. Доска сохранила обе записи: мою ошибку в нагрузке и его исправленный способ заботиться.

- У вас есть полчаса на обед? - спросил муж.

- Это приказ председателя совета?

- Просьба инженера, который забыл поесть утром.

- Тогда есть. После Варвары.

- Договорились.

Он не стал ждать рядом и смотреть, как я заканчиваю. Пошёл в учебный зал помогать ставить демонстрационный стол. Ему наконец удавалось заботиться, не превращая заботу в надзор. Не каждый раз. Но достаточно часто, чтобы Мила перестала проверять, заперта ли дверь.

Письма Руфины хранились в синей коробке на верхней полке классной комнаты.

Суд приговорил её к двенадцати годам крепостного заключения за смерть Феликса, контрабанду и сокрытие преступлений. Из-за возраста и перелома каторжные работы заменили закрытой крепостью с лечебницей. Всеслав получил бессрочную каторгу по совокупности убийств и покушений.

Раз в месяц Руфина писала внучке. Не просила простить. Рассказывала о книгах, которые читала, о состоянии ноги и один раз прислала чертёж нового водяного затвора. Мила не открыла ни одного конверта. Но и не позволила Арсению вернуть их отправительнице.

- Когда захочу, прочитаю все по порядку, - сказала она. - Или не прочитаю.

Коробка оставалась закрытой. Ключ от неё лежал у Милы.

После обеда Фаддей опоздал на одиннадцать минут и потребовал считать это производственной необходимостью.

За ним двое учеников внесли длинный ящик.

- Первый серийный образец, - объявил он. - Ни одного тайника. Я проверял лично и поэтому опоздал.

- Если тайников нет, проверка должна быть короче, - заметил Арсений.

- Именно так рассуждают люди, которые находят их после взрыва.