Я не стала спорить. После банковского договора такая возможность существовала.

Снаружи раздался голос Милолики:

- Я останусь с папой!

Её удерживала Неонила. Порез на щеке уже промыли, поверх наклеили узкую полоску ткани. Повреждённую руку девочка прижимала к груди, но пальцы оставались тёплыми, цвет ногтей нормальным.

Арсения уводили между двумя офицерами.

- Дайте мне поговорить с дочерью, - потребовал он.

- В управлении комиссии, - ответил начальник охраны.

Милолика вырвалась из рук Неонилы и подбежала. Офицер преградил путь.

- Он закрыл императрицу! - крикнула девочка. - Вы сами видели!

Арсений остановился.

- Мила, посмотри на меня.

Она вскинула голову.

- Езжай домой с Неонилой. Покажи руку Марку. Не снимай ортез без него.

- Я пойду с вами.

- Нет.

- Вы опять решаете!

На лице Арсения появилась боль, которой не причинили ни порез, ни арест.

- Сейчас должен решить я. Не потому, что ты слабая. Потому что допрос не место для ребёнка.

- А если вас не отпустят?

- Тогда Корнев сообщит.

Следователь кивнул.

Милолика перевела взгляд на меня.

- Вы останетесь?

- Пока меня не отпускают.

- С ним?

- Если позволят.

Это было не обещание, а единственный честный ответ.

Офицеры увели Арсения. Он не оглянулся. Милолика смотрела вслед, пока двери павильона не закрылись.

Марк прибыл вместе с придворными врачами. Его пропустили к нам только после осмотра императорской семьи. Никто из высоких гостей серьёзно не пострадал. У императрицы была царапина на руке, у двух охранников порезы от стекла.

Марк проверил Милолику. Щека требовала только чистой повязки. Кисть после резкого движения отекла чуть сильнее, но шрам не разошёлся.

- Домой, - сказал он.

- Я жду папу.

- Его сегодня могут не отпустить.

- Тогда буду ждать здесь.

Неонила опустилась перед ней.

- Мила, в доме никто не знает, что происходит. Слуги услышат газеты раньше нас. Нужно вернуться.

Девочка сжала губы.

Я попросила её показать чувствительность пальцев. Большой палец различал сильное давление, указательный реагировал хуже обычного. Скорее всего, от холода и испуга, но проверку нужно повторить вечером.

- Езжай, - сказала я. - Запиши боль и цвет кожи. Это сейчас работа.

- А вы?

- Мне тоже назначат работу или камеру.

Она осторожно коснулась здоровой рукой моей перевязки.

- Вы обожглись из-за нас.

- Из-за механизма.

- Это не одно и то же?

- Нет.

Милолика не согласилась, но ушла с Неонилой и Марком.

Меня проводили в служебную комнату за сценой. Окно зарешечено, у двери охрана. Я числилась главным свидетелем, осуждённой и возможной сообщницей одновременно. Чай дали в жестяной кружке, ложку не оставили.

Ожог обработал молодой врач комиссии. Он смазал ладонь маслом и хотел проколоть пузыри. Я не позволила.

- Жидкость всё равно выйдет.

- Пока кожа цела, она защищает от инфекции.

- Вы теперь и ожоги лечите?

- Только собственный.

Он наложил сухую повязку. Пальцы сгибались, но боль усиливалась от каждого движения.

Через час вошла Руфина.

Охранник пропустил её без спора. Княгиня уже сменила платье и перчатки. На ней не осталось ни пыли, ни следов стекла. Так, вероятно, выглядел человек, который за время моей изоляции успел взять управление домом, заводом и семейными адвокатами.

- Милолика уехала, - сообщила она. - Врач считает порез неопасным.

- Рука?

- Утомлена. Не повреждена.

Я выдохнула.

Руфина села напротив.

- Арсения обвиняют в покушении на государя. До решения следствия я возглавлю мануфактуру и семейный совет.

- Быстро.

- Паника не оплачивает жалованье рабочим.

- И не даёт времени спросить сына, виновен ли он.

- Он ответит комиссии.

Она сняла перчатки. Ладони были ухоженными, без следа машинного масла. Фраза Феликса о букве «Р» вернулась сама.

- Я могу помочь вам, Эвлалия, - сказала Руфина. - Императорская семья видела, как вы остановили оружие. Если подтвердите, что Арсений принуждал вас делать ударные коробки, приговор пересмотрят.

- Он не был знаком с Эвлалией до взрыва настолько близко, чтобы заказывать тайно.

- Вы не помните её жизнь. Следовательно, не можете утверждать.

- Как удобно.

- Удобство не делает версию ложью.

- Но вы предлагаете мне произнести то, чего я не знаю.

Руфина чуть склонила голову.

- Я предлагаю отделить себя от преступления Арсения. Семья оплатит защиту, восстановит мастерскую и подтвердит вашу работу с Милоликой.

- В обмен на что?

- Не позволяйте детским воспоминаниям становиться обвинением.

Вот оно.

- Милолика видела вас возле балерины.

- Она видела, как я поправила кружево. После травмы ребёнок смешивает страх и последовательность.

- Рядом был Всеслав.

- Он принёс подарок.

- И лакей, который исчез.

- Именно. Десятки объяснений, но вы повторяете девочке самое страшное.

Я наклонилась к ней.

- Милолика сама рассказала, что видела. Я не назвала вас виновной ни разу.

- Тогда не называйте и следствию.

- Уже назвала Корневу всех, кто подходил к столу.

Впервые лицо Руфины изменилось. Не страх. Досада человека, обнаружившего, что договор опоздал.

- Арсений не сможет защитить вас, - сказала она.

- От кого?

- От государства. От Всеслава. От собственного обещания отомстить за брата.

- А вы сможете?

- Да.

Она произнесла это без хвастовства. Именно поэтому предложение звучало опасно.

- Нет, княгиня.

- Подумайте.

- Уже.

Руфина надела перчатки.

- Тогда комиссия изолирует вас до конца следствия. Милолику к вам не допустят.

- Это решает врач и следователь.

- Теперь многое буду решать я.

Она ушла.

Через несколько минут охранник забрал кружку, сменил пост и запретил разговоры с кем-либо, кроме Корнева. Предложение Руфины не было пустой угрозой.

Следователь пришёл ближе к вечеру. В руках он держал цилиндр из «Златокрылой» и коробку с инструментами.

- Семейные адвокаты требуют доступа к Арсению, - сказал он. - Председатель пока не разрешил.

- Он признался?

- Отрицает приказ, печать и запись. Подтвердил, что перстень иногда оставлял в кабинете.

Корнев поставил цилиндр на подставку.

- Осмотрите поверхность. Руками не касаться.

Воск выглядел единым, но под косым светом между словами проходили тонкие поперечные линии. Я попросила лупу.

- Вот здесь «мой брат». После «мой» канавка меняет глубину. И здесь перед «организовал».

- Склейки? - спросил Корнев.

- Похоже. Воск разрезали, подогрели края и соединили. Фон остаётся похожим, потому что фрагменты с одного аппарата или из одной комнаты.

- Можно собрать любое предложение?

- Если есть нужные слова. Чем короче фрагменты, тем заметнее скачки дыхания и тембра.

Мы прокрутили запись на ручном фонографе медленнее. Голос Феликса менялся. В одном слове он говорил тише, в следующем громче. Между «Арсений» и «приказал» слышался едва заметный звон.

- Станочный колокол? - спросил Корнев.

- Или часы. Нужны другие записи Феликса для сравнения.

Он отметил линии на воске.

- Фаддей Яровец умел так соединять?

- Да. Научил Эвлалию для театральных представлений.

- Значит, предупреждавший вас человек способен изготовить подделку.

- Способен.

- И всё равно вы ему верите?

- Я проверяю сообщение. Не человека. Этому меня научил Арсений.

Корнев посмотрел на меня поверх лупы.

- Слаженно для людей, которые недавно желали друг другу тюрьмы.

- Он желал. Я возражала.

- Сейчас?

Я не ответила.

Техническая возможность подделки не оправдывала князя. Арсений мог сам заказать монтаж. Мог дать печать. Мог спасти императрицу, потому что оружие должно было только напугать и обвинить кого-то другого. Версия была сложной, но власть иногда строит сложные механизмы.