— Умница.

Она подняла на меня глаза и приоткрыла рот.

Блять. И неважно, насколько приглушенным был свет, сколько дыма стояло в воздухе и как сильно я устал. Она была чертовски хороша.

Не говоря больше ни слова, я довел ее до двери и указал пальцем в конец квартала, пока к крыльцу подкатывал затонированный внедорожник.

— Штрафстоянка там.

Амелия сглотнула, кивнула и пошла по тротуару.

— И, Анджела?

Какое-то мгновение она продолжала идти, пока до нее не дошло, что я обращаюсь именно к ней.

— Да?

— Береги себя.

Она кивнула.

— И не возвращайся.

К тому времени как я добрался до своей квартиры, Корделия уже улеглась. Ее трехчасовая сигарета еще тлела в пепельнице у двери, а значит, мы разминулись совсем ненамного.

Ну и ладно. Около шести она снова выйдет покурить — как раз в то время, когда я буду уходить, чтобы замучить себя зверской тренировкой и хоть как-то разгрузить мозги.

В последнее время мы оба почти не спали.

Я отпер замок, толкнул дверь локтем и захлопнул ее носком ботинка. Сразу пошел к кухонной раковине и запястьем повернул кран с горячей водой. Кровь на костяшках пальцев уже засохла, превратившись в ржавые корки, но стоило подставить руки под струю, как вода окрасилась в багровый цвет и потекла в слив.

Смыв основную грязь, я густо намылил руки и принялся оттирать каждую складку на коже, проходясь под ногтями щеткой, которую специально держал у флакона с мылом.

Ночка выдалась паршивой. К счастью, Амелия уже давно свалила, когда началось самое интересное.

Вода шумела в раковине, я уперся предплечьями в ее край и медленно, глубоко дышал, уставившись на щетку. Но вместо жесткой щетины, вычищающей чужую кровь с моих рук, я вдруг увидел шелковистые, как кукурузные рыльца, волосы, намотанные на мой кулак, пока я...

Блять.

Нет. Нельзя туда скатываться. Я уже сто лет об этом не думал. Когда я только начал работать на Джона Валентайна, я еще пытался разделять работу и личную жизнь и даже заводил какие-то отношения в свободное время. Так продолжалось, пока до меня не дошло, что у Джона Валентайна никакого свободного времени не существует в принципе.

Если ты у него на зарплате, каждая минута твоей жизни принадлежит ему, независимо от того, на задании ты сейчас или нет.

Учился я быстро и взял за правило не наступать на одни и те же грабли дважды.

Я сполоснул щетку для ногтей, залил ее антисептиком, а потом опрыскал всю раковину и тщательно протер. Вернулся к входной двери и проделал то же самое с дверной ручкой и ключами.

В глазах уже мутилось, пока я записывал события прошедшего дня, словно влюбленный пацан, строчащий в дневнике. По крайней мере, ощущалось это именно так. Бесполезный монолог, который никто никогда не услышит.

Затем по привычке закинул вещи прямиком в стиральную машину, бахнув туда щедрую ложку пятновыводителя, чтобы расщепить гемоглобин, запустил стирку и разложил у кровати завтрашнюю одежду и мотоботы.

Никаких шнурков, само собой. Шнурки — это уязвимость. Могут развязаться. Помешают бежать или споткнешься. Никаких шнурков.

Как и в любую другую ночь до этого, я огляделся, проверяя, смогу ли в случае чего собраться и уйти меньше чем за тридцать секунд, закрыл глаза и попытался уснуть.

Обычно в такие моменты в голове жутким калейдоскопом крутились обрывки того, что я натворил за ночь, и я снова открывал глаза, чтобы уставиться на полупустую квартиру, которая могла принадлежать кому угодно, только не мне.

Но не сегодня.

Сегодня, едва я закрыл глаза, мне почудился запах лаванды. Я представил горящие свечи, книги на прикроватных столиках и бейсбольные сувениры. Представил волосы цвета солнечного света и глаза цвета Атлантики. Представил безвкусную девичниковскую тиару и размазанную тушь.

А потом я стал фантазировать о том, от чего еще у Амелии Хоторн могла бы потечь косметика. О чем-то хорошем. О том, что заставило бы ее посмотреть на меня так же, как тогда, когда я назвал ее умницей.

И впервые за долгие годы я уснул.

Амелия

Воскресенье, 18 мая | 12:30

— Ну, за нас! — Ваания подняла бокал.

Мы все шестеро чокнулись под дружный смех, отмечая конец семестра. Весенний день радовал благодатным теплом, прогоняя мои тревоги, а вид с веранды ресторана на крыше открывался просто невероятный.

Я обожала архитектуру Нью-Хейвена, и возможность рассмотреть ее с высоты птичьего полета была особым удовольствием. В этих крошечных узорах, высеченных на каждом карнизе, шпиле и фронтоне, крылось свое очарование. И дело было вовсе не в том, чтобы каждое здание поражало масштабами или ставило рекорды. Дьявол, как известно, крылся в деталях.

Я зевнула и сделала вид, будто отпила глоток своего коктейля «Френч 75». Из-за вчерашних ночных приключений я сегодня еле ползала. К счастью, учеба закончилась, и до самого августа я была свободной женщиной.

Праздновать окончание семестра уже стало нашей давней традицией. Правда, в этот раз я сомневалась, что у нас вообще кто-то соберется. К счастью, после моих легких пинков половина участников общего чата наконец-то подала голос и накидала вариантов, где бы они хотели пообедать.

Мы шестеро — Джейк, Ваания, Кортни, Маркус, Кейтлин и я — познакомились, когда еще работали ассистентами преподавателей в Олкотте. Сблизились мы на почве того странного жизненного этапа, когда сами еще оставались студентами, пока другие наши сокурсники уже вовсю уходили во «взрослую жизнь». С их отъездом в поисках лучшей доли сошли на нет и приятельские связи, сложившиеся за первые курсы. Школьные друзья тоже давно растворились в тумане — кто-то женился и заводил детей, кто-то с головой ушел в карьеру. Вдобавок ко всему, многие родственники не особо понимали, зачем нам дальше гоняться за учеными степенями, и порой отдалялись или даже начинали злиться.

Это была настоящая проверка на прочность, которая мгновенно превратила нас в сплоченную банду.

Но теперь мы стали полноправными преподавателями Олкотта. Ну, кроме Джейка. Мы с ним претендовали на одно и то же место. В итоге взяли меня, а Джейк устроился в университет в Сторрсе. Наше дружеское академическое соперничество никогда не вставало между нами. Вообще, из всей шестерки Джейк, пожалуй, был моим самым близким другом.

И пускай он не числился в штате Олкотта, он все равно приходил праздновать с нами окончание семестра. Традиция есть традиция.

Наверное, поэтому мы и выстояли, пока другие компании рушились из-за вечной конкуренции. В глубине души мы оставались друзьями, а уже потом — коллегами. По крайней мере... раньше это ощущалось именно так. А сейчас все эти традиции казались скорее обязаловкой.

Маркус осушил свой бокал и застонал.

— Семестр заканчивается, не успеваешь глазом моргнуть — и уже летняя сессия на носу. — Он тоскливо уставился на лед в стакане. — Хоть бы в один прекрасный год мне дали нормально отдохнуть.

— Паршиво, что доктор Экерсли ушел в творческий отпуск. Я же знаю, как ты рассчитывал на полноценные каникулы, — посочувствовала Кейтлин.

Маркус вздохнул.

— Ну, не всем же везет так, как Хоторн.

Я мысленно погладила себя по голове и выпрямилась в кресле. Но как бы мне ни хотелось насладиться своим первым свободным летом со времен окончания школы, я не могла перестать думать о Джоэле.

Смогу ли я выиграть сто тысяч меньше чем за неделю?

Действительно ли они оставят его в покое, если я выплачу долг?

А если не смогу?

Скромный обед, который я кое-как в себя впихнула, мертвым грузом лег в желудке.

Джоэл, к счастью, согласился поехать в травмпункт сразу после того, как мы вчера уехали из Атлантик-Сити. Мне показалось, что врачи и медсестры не особо поверили в его байку о том, где он умудрился раздробить коленную чашечку. Получить в упор по колену закрученным мячом в бейсбольной клетке? Серьезно? Ничего поумнее придумать не мог? Из Джоэла всегда был хреновый лжец.