Я понятия не имела, что будет дальше.

Я не знала, кто Джуд — мой спаситель или очень терпеливый дьявол.

Я была почти уверена, что мне пора придумывать собственный план отхода.

И пока пламя исчезало вдали, превращаясь в тусклое зарево, я четко осознавала две вещи. Джон Валентайн не был легендой. А Джуд чертовски хорошо умел сочинять истории.

Джуда

Пятница, 23 мая| 3:09

Для человека, которого только что похитили, Амелия вела себя чересчур дружелюбно.

Я выкрал кучу народа и на такой случай даже держал под рукой беруши. Постоянные вопли и крики «пожалуйста, не убивайте меня!» всегда жутко утомляли.

Но она просто сидела на переднем сиденье, изящно скрестив щиколотки, — картинка, да и только. Она явно что-то задумывала. Вот только что?

Грузовик ровно гудел, пока я пробирался через лабиринт шоссе, чтобы поскорее убраться из Нью-Джерси. Не то чтобы пересечение границы штата могло защитить нас от Джона Валентайна, но первое правило самообороны — увеличивать дистанцию. Чем больше расстояние, тем лучше.

Я покосился на Амелию. Она просто... сидела. И даже не смотрела в окно. Ее взгляд был устремлен строго вперед, будто она сама сидела за рулем.

Почему она не паникует?

Почему не засыпает вопросами: куда я ее везу, что с ее братом или как долго нас не будет?

Неужели она знает больше, чем показывает?

Я крепче сжал руль, пытаясь сообразить, что творится в этой ее гениальной голове.

Я прочитал все статьи, заметки в прессе и интервью. Я знал абсолютно все о гении на соседнем сиденье и о ее эйдетической памяти. Обычно, когда ты знаешь о человеке больше, чем он о тебе, преимущество на твоей стороне.

Но в случае с Амелией Хоторн я не был так уверен.

Ее молчание нервировало, а меня вообще невозможно вывести из себя.

Она что, считает, что я плохо сработал? За долгие годы я навидался топорных похищений. Если не считать тошноты, Амелия получила сервис высшего разряда.

Свет от пролетающих мимо машин, съездов и зданий плясал на ее лице. Длинные ресницы отбрасывали тени на высокие скулы.

Она была просто... хорошенькой. Как маргаритка на лугу среди высокой травы. Хрупкая. Изящная. Милая.

Слишком красивая и чистая для того мрака, в котором она очутилась.

Я снова перевел взгляд на дорогу, но она так и не пошевелилась.

Она не хмурилась. Не улыбалась. На ее лице застыло самое нейтральное выражение, какое я только видел. Я умел читать людей. Я знал, что дергающийся уголок рта означает презрение. Напряжение в области висков — удивление или раздражение, смотря по контексту. А расширенные зрачки всегда выдавали ложь или возбуждение.

Но с Амелией это не работало. Она оставалась чистым листом. Абсолютно не за что зацепиться, нечего анализировать.

По мере того как полночь приближалась к рассвету, ее небесно-голубые глаза потемнели, став грозовыми. Я взглянул на часы, чтобы прикинуть, сколько у меня времени, пока Валентайн не понял, что я не вернусь.

Я ездил этим маршрутом всего несколько раз, но заучил его назубок именно по этой причине.

Я опять бросил взгляд на часы. Если ехать обычной дорогой, мы намертво встанем в утренней пятничной пробке на подъезде к Вашингтону. Я включил поворотник, проверил зеркала и аккуратно перестроился, чтобы обойти Балтимор с севера и поехать вдоль границы Мэриленда и Пенсильвании.

Избегать крупных городов означало держаться подальше от дорожных камер, которые фиксируют номера. Ехать ночью в темных очках, чтобы скрыть лицо, было бы подозрительно до чертиков, но как только взойдет солнце, я их надел бы, и мы оба опустили бы козырьки.

— Ты водишь как моя бабушка, а она умерла.

От колкости Амелии я чуть не подпрыгнул. Она не произнесла ни слова с тех пор, как мы уехали со стоянки аэропорта. Не знаю, чего именно я ждал от ее первой фразы, но уж точно не придирок к моему безопасному вождению.

— Проблемы?

Она пожала плечами.

— Я просто к тому, что... разве ты не должен ехать побыстрее?

Я вернул руки на руль в положение «десять и два».

— Совершая одно преступление, лучше не совершать другие.

Амелия оторвала взгляд от дороги и внимательно посмотрела на меня. Мне стоило огромных усилий не повернуться в ее сторону.

— Ну да-а-а, — протянула она с ироничным недоверием.

Я снова сжал руль, не отрывая глаз от дороги во время перестроения. Когда грузовик выровнялся в правом ряду, Амелия заговорила опять.

— Почему ты не засунул меня в багажник? — спросила она.

— У грузовиков нет багажника.

— В багажник той машины, которую ты взорвал.

— Ликвидировал.

— Какая разница.

Я фыркнул.

— Потому что ты похожа на человека, который выбьет задние фары и начнет звать на помощь.

— Вообще-то меня похищают, — заметила она, прищурившись, словно констатировала факт, а не спорила.

Я прокрутил это слово в голове и решил отказаться от данной формулировки.

— Тебя превентивно релоцируют.

— Против моей воли.

— В этом и заключается превентивность. — Я наконец отвернулся от Амелии, заметив, как она неспокойно заерзала на сиденье. — Тебя что, опять тошнит?

— Нет, — пробормотала она. — Но, кажется, у меня начались месячные.

— У тебя есть с собой прокладки или тампоны?

— Были, пока ты не взорвал мою сумку, — съязвила Амелия. — Помнишь?

Она указала на знак у следующего съезда, обещавший целый ворох заправок.

— Мы можем остановиться?

Интуиция подсказывала мне: нет. Надо ехать дальше. Нужно как можно сильнее оторваться от Атлантик-Сити. Стоило покрыть максимальное расстояние под прикрытием темноты. К тому же на заправках полно камер наблюдения.

Но я не мог просто взять и отказать...

Подавив раздраженный вздох, я включил поворотник.

— Открой бардачок.

На мгновение Амелия показалась по-настоящему раздосадованной. Но эмоция исчезла так же быстро, как и появилась. Пока я заходил на вираж съезда, она открыла бардачок. Ее шок, когда она вытащила коробку тампонов, был почти осязаем.

— Какого черта в твоей суперсекретной резервной машине лежит целая упаковка тампонов?

— Потому что они герметично упакованы, стерильны и чертовски удобны, чтобы затыкать огнестрельные раны.

Она выгнула бровь.

— И у тебя есть опыт затыкания огнестрельных ран тампонами?

— Да, — лаконично бросил я, останавливаясь на красный, прежде чем повернуть на улицу с двумя крупными сетевыми заправками и одной частной лавчонкой.

Джон наверняка решит, что я выберу захудалый, плохо освещенный магазинчик, поэтому я завернул на вторую сетевую станцию и припарковался у задней двери, прямо под табличкой «Только для персонала».

— Не высовывайся, — скомандовал я, отстегивая ремень.

Амелия брезгливо сморщила нос.

— Ты не пойдешь караулить меня в туалет.

— Пойду, — отрезал я. — Нам вообще нельзя останавливаться, но я уступил. Это называется компромисс. Привыкай.

Если у нее и правда начались месячные, она поспорит, но все равно пойдет. Если блефует — найдет предлог ехать до следующей стоянки.

Однако Амелия вышла из машины с тампоном в руке.

Мы спокойно направились к боковому входу. Я рванул дверь на себя и придержал ее, непрерывно озираясь по сторонам. Как только продавец уставился на нас, я поцеловал ее в макушку и ласково спросил:

— Хочешь чего-нибудь перекусить, милая?

Амелия так и застыла.

Ну же, лисичка. Подыграй мне.

Она пробежалась глазами по рядам с кексами, чипсами, конфетами и газировкой.

— Что-нибудь шоколадное и соленое.

— Крендельки в шоколаде? — предложил я, уверенный, что они тут найдутся.

— Да, — согласился она после недолгого раздумья. — В темном шоколаде. Не в молочном.

Я направил ее к нише в глубине зала, где находились двери в туалеты и еще одна с надписью «Только для персонала».

— И колу, — добавила Амелия, оборачиваясь ко мне. — И, может, ибупрофен?