У него еще хватало наглости выглядеть задетым, выглядеть разбитым, словно он вообще имел право хоть что-то чувствовать.

— Я поняла, что ты женат, — констатировала я, радуясь, что голос не дрожит. — Что у тебя есть семья. Ребенок и жена.

Последнее слово застряло в горле. Я поспешно прикрыла рот ладонью, сдерживая рвущийся наружу всхлип. Джеймсон шагнул ко мне, но я тут же отступила, и он мгновенно поднял руки, всем видом показывая, что не посмеет приблизиться против моей воли.

— Мия...

О боже, я не могла слушать объяснения. Ни единого слова. Мне не нужны были ни утешения, ни оправдания. Хотелось высказаться и уйти. Как минимум этого я заслуживала.

— Знаешь, я всё надеялась, что однажды ты начнёшь впускать меня в свою жизнь. Понемногу. А потом, может быть, покажешь и эту комнату. Но ведь ты никогда не собирался этого делать, правда?

Он нахмурился.

— Ты правда так думаешь?

— Я это знаю. Ты никогда мне не доверял. А может, просто не хотел. Потому что всё это время знал. Ты с самого начала знал, что она жива, ведь так? И всё равно продолжал играть в эту чёртову игру за власть вместе со всеми остальными, даже не задумываясь, сколько боли и разрушения она приносит. Этот Синдикат существует не для того, чтобы защищать таких, как я. Мне в нём нет места. Вы защищаете только тех, кто принадлежит к вам. Adamantem infractum manet.

— Думаешь, ты не принадлежишь мне.

Это прозвучало не как вопрос, а как мысль, сказанная самому себе. Он провёл ладонью по челюсти и снова и снова покачал головой. Казалось, ему хотелось возразить, но в какой-то момент до него наконец дошло. Реальность всё-таки настигла его. Может быть, он наконец оправился от потрясения, увидев, что жена вернулась, и понял, что снова может получить ту самую идеальную жизнь: дом, выгодные союзы и всё, чего всегда хотел.

— Джеймсон, давай хоть раз будем честны друг с другом. У нас ничего не могло получиться, потому что ты так и не смог довериться мне настолько, чтобы назвать меня своей.

— И ты ожидала, что это доверие возникнет просто так?

— Я рассказала тебе всё! Я спала с тобой и...

— И что? Думала, я должен был выложить всё в ответ только потому, что мы делили постель? — Его ледяной тон отталкивал меня.

Отлично. Я хотела его ярости и ненависти.

— О нет, Джеймсон. Я в курсе, что ты трахаешь любую, кого захочешь, прямо в этом доме. Я не стала особенной из-за секса с тобой. Скорее, всё с точностью до наоборот.

Я нападала на него так же, как он на меня. Мы оба были разбиты, оба тонули в собственной боли и пытались утащить за собой на дно другого.

— Значит, уже сделала выводы, да?

— Ну, ты же знаешь, что я слышала вас с Валери. Слава богу, мне не пришлось слушать вас с женой.

— Блядь, господи. — Он закрыл глаза и глухо зарычал, запрокинув голову, будто больше не мог этого выносить. Потом снова посмотрел на меня. В его глазах стояли слёзы. — Я не могу... не могу даже пытаться оттолкнуть тебя. Не хочу причинять боль. И ссориться с тобой тоже не хочу.

Ещё бы. Не со мной ему нужно было всё это решать. Я вообще не должна была здесь оставаться. Разбираться нужно было им с женой, а не нам. Я обхватила себя руками и тихо сказала:

— Что ж… Тогда нам и не о чем спорить. Теперь в этом всё равно нет никакого смысла.

Он кивнул и отвёл взгляд.

— Я не хотел для тебя такой жизни. Не хотел, чтобы ты влюбилась в меня, потому что знал, к чему это приведёт.

Его голос смягчился, словно у него внезапно проснулась совесть.

Наверное, было бы лучше просто развернуться и уйти, но мне нужно было знать. Я была готова поставить точку, даже если она меня уничтожит.

— Откуда ты знал, к чему это приведёт?

— О чём именно ты спрашиваешь?

Он всё прекрасно понимал.

— Я спрашиваю, любишь ли ты ее! Понимал ли ты, что всё еще любишь жену, когда спал со мной? Потому что всё это время ты хранил в доме настоящий алтарь, посвященный ей, Джеймсон.

— Она не моя...

— Жена! — прошипела я, с силой ударив ладонью по комоду. — Она жива. И ты с ней не развёлся, Джеймсон. Значит, она — твоя. А я… нет.

— Вот тут ты ошибаешься, — тут же прорычал он в ответ. — Ты всегда будешь моей.

Я усмехнулась и впилась в него взглядом.

— Ты знал?

— О чем?

— Ты знал, что делаешь из меня любовницу? Знал, что она жива?

— Мия… — Он явно хотел меня успокоить, но мне это было не нужно.

— Ты. Знал? — Теперь для меня имел значение только его ответ. — Да или нет?

Я понял, что потерял её, в ту секунду, когда увидел стоящей в дверях — открытых в ту часть моей жизни, которую я не хотел ей показывать. А затем она задала тот вопрос, и слова резанули меня как чертово лезвие — смертоносное и нацеленное, чтобы выпотрошить.

Её плечи были расправлены, челюсть сжата от эмоций, но медовые глаза, обычно излучающие столько тепла, уже смотрели сквозь меня. Они опустели от чего-то худшего, чем ярость. Теперь в них читались разбитое сердце и предательство. Я думал, что смогу оттолкнуть её, делая вид, будто между нами всего лишь интрижка. Но видеть её боль оказалось выше моих сил.

Она не сводила с меня взгляда. Скрестила руки на груди, словно выставила между нами щит, и молча ждала ответа.

Да или нет?

Тишина затягивалась, а вместе с ней и мой выбор.

Я хотел солгать, сказать, что сам только что всё узнал. Уберечь её от Лекс, от того мужчины, которым мне приходилось быть, от жизни, которая сопутствовала статусу Алмаза.

Жизнь Алмаза состояла из борьбы за власть, лжи и беспощадных расчётов.

Мия была не такой.

Для неё любовь и счастье всегда были важнее власти и положения. Она говорила правду, даже когда это было трудно. Оставалась собой, даже когда это было неудобно.

Именно за это я её и любил. В этом-то и крылась чертова проблема.

Я любил её. Так сильно, что не смог солгать. Мне оставалось только сказать правду… и позволить ей уйти от всего этого. Уйти от меня.

Ты знал? Да или нет?

— Я подозревал, что она жива. Да.

Это короткое признание прозвучало как приговор. Я невольно поморщился и крепко зажмурился, словно эти слова ударили нас обоих под дых и поставили точку. Я понимал, что всё кончено, понимал, что она никогда меня не простит. Открыв глаза, я тихо сказал:

— Черт… Я же говорил тебе не влюбляться в меня, детка.

Она мягко улыбнулась, но в этой улыбке было столько печали, что сердце сжалось. По её щеке скатилась слеза.

— А я говорила, чтобы ты не переживал, Джеймсон. Помнишь? Только это была неправда. Потому что я влюбилась в тебя так сильно, что до сих пор стою здесь, в комнате твоей жены, и всё ещё надеюсь, что у тебя найдётся хоть какое-то чёртово объяснение.

Что я мог сказать? Она не могла хотеть этого. Не должна была хотеть ничего подобного, а я удерживал её здесь слишком долго.

— У меня нет для тебя достаточно веского объяснения, Дарлинг.

— Но ты хотя бы попытаешься дать его? — В её глазах читалась мольба.

Блядь. Мне стоило невероятных усилий не дать ей того, чего она так ждала. И чего сам хотел не меньше.

— Не могу, детка. Просто не могу.

Её подбородок дрогнул, прежде чем она выпрямилась и сделала глубокий вдох.

— Тогда скажи, как давно ты знаешь.

— Я всегда подозревал. Но окончательно убедился только после вечера Алмазов.

— Как ты понял?

— Вал призналась, что рассказала Тренту, ещё одному своему любовнику, о том, что вы поехали в клуб. Только он мог слить эту информацию людям О’Коннора. — Я стиснул зубы, всё ещё злясь на себя за то, что не убрал Трента раньше. Я уже давно понимал, что он переметнулся на другую сторону, но мы не считали его серьёзной угрозой. Да и, скорее всего, он действительно не представлял бы опасности, если бы после О’Коннора во главе его людей не встали идиоты.

Они сами подписали себе смертный приговор, когда решили напасть на наших Санктумов.