Её губы сжались в тонкую линию. Потом Мия резко поднялась и принялась ходить по комнате, не поднимая головы. Кудри раскачивались из стороны в сторону, пока она качала головой.

— Что бы ни происходило между мужем и женой, Джеймсон, ребёнка не бросают. Это её вина. Не твоя. — Она вдруг замерла и болезненно поморщилась, словно сама мысль причинила ей физическую боль. — Она предала тебя… и Синдикат?

Я ждал, задаст ли она следующий вопрос. Тот самый, который я хотел от нее услышать. Ты убил ее? Она должна была спросить. Должна была верить, что я на это способен. Ей нужно было увидеть, что во мне сидит тьма, что она гниет, разрастается и не делает меня хорошим человеком.

— Разве ты не хочешь спросить меня ещё кое о чём?

— Нет. — Она не отвела взгляда. — Мне это не нужно.

— Почему?

— Потому что я знаю: ты никогда не поступил бы так со своей дочерью.

— Столько слепой веры в меня, Дарлинг.

— Это не слепая вера. Я каждый день вижу, как сильно ты её любишь.

Я с облегчением выдохнул от того, что эта женщина доверяла мне больше, чем кто-либо в синдикате. Моя мать спрашивала об аварии. Брат и отец тоже. Все мои близкие допускали такую возможность, и я их не винил. Но сердце Мии было другим.

Слишком добрым.

Слишком доверчивым.

А потом она задала вопрос, которого я не ожидал:

— Ты любил ее? Свою жену? — Она отвела взгляд. — Кэл сказал, это был своего рода брак по расчету.

Конечно, Кэл сказал. Потирая глаза, я кивнул, даже не зная, с чего начать.

— Мы поженились ради Синдиката. У нее была подходящая семья, которая укрепляла наши партнерские связи на Восточном побережье. Это было взаимовыгодно.

— Для тебя или для Синдиката?

— Тогда мы думали, что для всех. Она была красивой, покладистой и… расчётливой. Поначалу я думал, что люблю её. Пока не понял, что власть, деньги и положение в обществе значат для неё куда больше, чем я. Ради спасения семейной компании она была готова поставить под удар всех нас. Я не мог этого допустить. Для неё всё это было игрой, и со временем я понял, что с ней можно только играть по тем же правилам.

— Что это значит?

— Это значит, что я ждал, когда она сама расскажет мне о скандале, связанном с компанией её семьи. Они вели дела нечестно с самого основания компании. Она знала об этом, и всё, чего я хотел, чтобы она была со мной честна. Но этого не произошло. Вместо этого она пыталась убедить меня ещё крепче связать себя с её семьёй, поставить под удар Синдикат, поставить под удар нашу семью. Когда это не сработало, в ход пошли любые способы манипуляции. Теперь, оглядываясь назад, я уже не уверен, что даже желание родить Фрэнни было искренним.

Я старался не поморщиться, произнося эти слова вслух, но предательство до сих пор отзывалось тупой болью где-то под рёбрами. Я сел на край кровати и машинально принялся разглаживать ладонью простыню, словно вместе со складками мог привести в порядок собственные мысли, исправить всё, что было сломано, и хоть немного унять эту боль.

— Боже… — Голос Мии дрогнул от потрясения. — Джеймсон… Мне так жаль.

— Оглядываясь назад, я понимаю: когда родилась Фрэн, — я тяжело и прерывисто выдохнул, — она почти не кормила ее и не брала на руки. Она лишала мою дочь любви, потому что я отказался использовать своё влияние ради её семейной компании. И я ненавидел её за эту холодную расчётливость, за эти манипуляции, даже несмотря на то, что Фрэнни любила свою мать. Потому что дочери нужна мама. Она играла ради победы… И тогда я тоже начал играть.

— Как? — тихо спросила Мия, присаживаясь рядом со мной на кровать.

Тогда я посмотрел на нее — на то, как она подобрала под себя ноги, как сложила руки на коленях, словно собираясь терпеливо ждать, пока я всё объясню.

— Я перестал посвящать её в планы будущих союзов и в то, что касалось новых законов. Просто отстранил её. Так что, выходит, я ничем не лучше. Я тоже умею просчитывать и манипулировать.

— Но, Джеймсон, это неправда…

— Правда. — Я резко поднялся, и мой голос стал жёстче. Сделав несколько шагов по комнате, я снова повернулся к ней. — Знаешь, что я хотел сделать в ту секунду, когда узнал, что она не забрала Фрэнни из детского сада? Отдать приказ её убить.

— Но ты этого не сделал. — Она поднялась с кровати, не сводя с меня глаз. — В ее смерти нет твоей вины.

Стиснув зубы, я признался:

— Если бы эта женщина вернулась, я, возможно, попытался бы ее убить.

Я ждал, что она отшатнётся. Что испугается. Мне нужно было, чтобы она увидела правду. Чтобы поняла: внутри меня живёт чудовище, и если она решит остаться, ей придётся принять и его.

— Мне было всё равно, что она ушла от меня. Но то, что она бросила Фрэнни… Этого моя дочь никогда не узнает. Она никогда не узнает, что мать ушла по собственной воле. И Лекс я этого не прощу никогда.

— Что с ней случилось?

Я повторил ей ту версию, которую сам много лет слышал о своей жене, не решаясь рассказать всё остальное сразу.

— Она получила жизнь, к которой стремилась. Уехала в картель Паоло на Восточном побережье. Он давно её добивался, а она без колебаний ушла к нему, надеясь, что он спасёт компанию её семьи. Но он не спас, и некоторые из его партнеров потеряли кучу денег. По официальной версии, она погибла в автокатастрофе.

— Или её убрал кто-то из разъярённых партнёров? — Она сама сложила всё воедино. Потом тут же покачала головой, словно отгоняя эту мысль. — Как бы там ни было… Мне очень жаль.

— А мне нет. Я никогда не скажу Фрэнни, что её мать бросила её. Она будет знать только то, что мама исчезла. И, скорее всего, всю жизнь будет винить за это меня.

Мия осторожно коснулась моей руки, словно хотела удержать меня на месте, успокоить.

— Тебя? Почему именно тебя?

— Потому что я не смог сохранить нашу семью.

— Ты здесь. Ты ее отец. И притом фантастический. Господи, да ты улыбался, когда Фрэн испортила твои чертовы туфли.

Это вызвало у меня лишь слабое подобие улыбки.

— Тебе пришлось напомнить мне, чтобы я уделял ей внимание.

— То, что тебе потребовалось напоминание, не делает тебя плохим родителем, Джеймсон. Ты не сделал ничего дурного.

Я позволил тишине повиснуть между нами, обхватил ладонью затылок Мии и притянул ее к себе, чтобы прижаться лбом к ее лбу.

— Я не заслуживаю ни тебя, ни Фрэнни.

— Не тебе это решать, — прошептала она. — Больше нет.

— Я не дал ее матери того, чего она хотела.

Она отпрянула.

— Да брось. Что вообще значит быть матерью? — Она прочистила горло, пытаясь скрыть отвращение, прозвучавшее в голосе. — Уж точно не бросить собственную дочь ради престижа какой-то компании, Джеймсон. Фрэнни этого не заслужила. Я понимаю, она была твоей женой, и когда-то ты её любил…

— Я любил её за то, что она была матерью моего ребёнка. А мы с Лекс… — Я ненадолго замолчал. — Думаю, и без слов понятно, что у нас никогда не было здоровых отношений.

Она уперла руки в бока.

— Ну, значит, ты перешел к чему-то более здоровому для себя и Фрэнни... если не считать тех мелких инцидентов пару ночей назад.

Эта женщина стояла посреди моего поместья в одних трусиках, с растрепанными волосами, обсуждала мои самые страшные секреты и даже не думала сбегать. Не уходила. Она даже пыталась перевести всё в шутку, чтобы я почувствовал себя лучше.

В комнате будто стало светлее; что-то изменилось и во мне.

— Что было таким уж нездоровым? — Я ухмыльнулся, пока Мия выглядела так, будто готова топнуть ногой.

Она сморщила нос.

— Я была на той вечеринке… собрании, или как там вы это называете, Джеймсон. То, чем вы все занимаетесь — в лучшем случае серая зона. И вы прячетесь под покровом ночи. Скрываете это так, будто вам стыдно.

— У нас есть легальные и нелегальные дела, Мия. Как и легальные, и нелегальные союзники. Но давай проясним: мне не стыдно. Возможно, я скрываю от мира то, что сделал, потому что не уверен, что он готов это принять. Но я не стыжусь. Чёрт возьми, я этим горжусь. Однажды расскажу тебе обо всём, и буду смаковать каждое своё признание.