Однако её кожа была такой гладкой, упругой. Никаких татуировок, кроме маленькой на запястье, которую я заметил, когда я провёл костяшкой пальца, покрытой татуировками, по её груди. Мне было интересно, почему она не украсила своё тело новыми рисунками, и хотелось спросить об этом, посмотреть, окажется ли её ответ таким же осуждающим, как её слова об Алмазах. Меня начало интересовать в этой женщине буквально всё. Даже то, почему ей нравится фуксия. Сам факт, что я запоминал такие мелочи о ней, уже был нелепым.

Я обвил её талию рукой, притянул ближе к краю стойки и вздохнул, позволяя взгляду медленно скользить по её фигуре.

— Ты просто должна была оказаться еще безупречнее без одежды, да?

— Я едва ли безупречная. — Ее голос прозвучал мягко, словно она вдруг засмущалась, хотя и не пыталась прервать мой осмотр. Она позволяла мне смотреть, и я смотрел. Верхняя часть груди так заполняла бюстгальтер, что почти вываливалась наружу, руки покрылись мурашками, а пальцы вцепились в край стойки, будто она заставляла себя не шевелиться. Я смотрел, и, наверное, мог бы пялиться так весь день, но она прикусила губу и наконец спросила:

— Насмотрелся?

— Нет. Ты всех мужчин так торопишь?

— Мужчины, с которыми я встречаюсь, не пялятся.

— Мужчины, с которыми ты встречалась, — тут же поправил я, словно имел на неё какие-то права.

Она поджала губы, но спорить не стала. Вместо этого прикусила уголок рта, будто пытаясь сдержать улыбку, и пробормотала:

— А теперь закончил?

— Даже не близко. — Я провел большим пальцем по самому краю ее лифчика, и она приоткрыла губы ровно настолько, чтобы я смог прижать палец другой руки к ее нижней губе и скользнуть им по языку. — Я запоминаю каждую твою черточку, милая Мия. Наслаждаясь совершенством, не стоит торопиться.

Напряжение между нами натянулось ещё сильнее, когда я накрыл ладонью её грудь и сжал её, а подушечкой большого пальца скользнул глубже в рот, отыскивая её влажный язык. Я знал, что мы балансируем на грани дозволенного для неё, но всё равно переступил черту, наклонившись и пробормотав ей на ухо:

— Пососи, моя милая дьяволица. Подари мне образ, который я не смогу забыть, даже если попытаюсь.

Румянец опалил ее щеки то ли от смущения, то ли от желания. Я подцепил кружево бюстгальтера и провел пальцем по соску, прошептав:

— Пожалуйста.

Может, всё дело было в моей руке у нее в лифчике и в том, как я трогал ее сосок, а может, в том, что я оказался в ее власти и умолял, но вместо того, чтобы откусить мой чертов палец, она обвила его языком. Мия закрыла глаза, словно слишком стеснялась выдержать мой взгляд, пока ее губы обхватывали меня, а затем я почувствовал это. Тягучее всасывание, от которого втянулись ее щеки.

Это пронзило всё моё тело и едва не лишило меня самообладания. Вместо этого я сжал её челюсть, просто чтобы удержать на месте и впитать этот момент целиком, прежде чем из груди вырвалось хриплое ругательство:

— Бля-я-ядь. Хочешь свести меня с ума, да?

Её ресницы дрогнули, и я неторопливо вытащил большой палец из её рта. Медленно. Намеренно. Я провёл им по её нижней губе — той самой, что сводила меня с ума каждый раз, когда я видел, как она её закусывает. Мне хотелось видеть, как её красивый рот блестит, готовый принять что-то гораздо большее, чем палец.

Затем я провёл рукой по её спине и расстегнул застёжку бюстгальтера, позволяя ему соскользнуть. Мои ладони тут же накрыли её грудь. Я гладил её, сжимал, подстраивая под свои руки, а затем принялся изучать всё остальное. Мне было мало. Её грудь, изгиб талии, плавно переходящий в округлые бёдра. Я обхватил её там, притянул к себе, сжимая чуть сильнее, чем следовало бы, в надежде оставить следы. Свои формы она обычно скрывала под свободными платьями и блузками. И хотя я привык к женщинам, которые охотно подчёркивали достоинства своей фигуры, меня завораживало то, что она этого не делала, а мне впервые выпала возможность исследовать то, что ощущалось как спрятанное сокровище. Я заучивал ощущения от ее тела в своих руках, раскладывал по полочкам памяти, чтобы больше не пришлось возвращаться за добавкой.

Такова цель. Так должно было быть.

Она заерзала подо мной — ее тело то ли просило большего, то ли хотело, чтобы я отстранился. Нужно было дать ей возможность уйти, прежде чем мы зайдём слишком далеко.

— Ты можешь сказать, что с тебя хватит и ты хочешь вернуться к себе, мисс Дарлинг. Я же говорил: тебе достаточно сказать «стоп».

Это было ответственным поступком. Я готов был воспользоваться ею куда больше, чем планировал изначально. Я уже давно пересек гребаную черту, и теперь окончательно потерял контроль. Если она хочет, чтобы всё закончилось, ей придется взять управление на себя. Я хотел чувствовать ее киску на своих губах, ее соки — на языке, и чтобы она стонала мое имя.

Всего один раз.

— Ты сказал, тебе нужно избавиться от отвлечения, — прошептала она. — Если оно не исчезло, значит, я ещё не закончила, и ты тоже, верно?

Я кивнул, хотя соглашаться не стоило. Когда мои ладони легли ей на колени и медленно заскользили вверх по шелковистой коже внутренней стороны бёдер, она судорожно вдохнула. Я уже видел, что всё это не для неё. Она была милой учительницей. Женщиной, которая, похоже, даже не верила, что способна настолько возбудиться, чтобы оставить следы влаги на моей столешнице.

Один раз. Это всего лишь уступка своим желаниям. Способ отвлечься и избавиться от того, что засело у нас в голове.

— Тебе это тоже нужно. Не лги себе. Если утверждаешь, что никто не может заставить тебя намокнуть, я обязан доказать, что ты ошибаешься, дорогая Мия.

— Это невозможно, — прошептала она дерзко и смело; в голосе звучала уверенность в том, чего не хватало её телу. И всё же пальцы вцепились в край раковины с той же силой, с какой я сжал ее бедра. Возможно, в тот момент мы пытались удержать остатки здравомыслия или собственного достоинства, но свое я потерял давным-давно. Теперь мне было поебать, кто и что обо мне подумает, ведь я сам проложил свой путь.

Я знал, что её извивание и ёрзанье бёдрами по нержавеющей стали были достаточным доказательством того, что она кончит прямо на столешницу, если я сделаю всё правильно.

Мои ладони скользили по ее бедрам всё выше и выше. Ее загорелая кожа казалась настолько безупречной под моей грубой хваткой, что хотелось хоть как-то ее испортить. Меня самого пугало то, как сильно мне хотелось разрушить каждую ее частичку. Заблестит ли она, если я как следует поработаю с ее киской? Покраснеет ли, если я шлепну пару раз? И что она будет стонать при этом: мое имя или фамилию?

Мир сузился до одной-единственной женщины, а такого быть не должно. Прямо в строгих брюках я опустился перед ней на колени и наблюдал, как у Мии перехватывает дыхание, когда мое собственное коснулось линии ее трусиков. Я хотел узнать ее мысли, хотел, чтобы она поделилась каждым своим чувством, а не кусала губы, подавляя то, что у нее на уме.

Она цеплялась за столешницу с той же силой, с какой возводила между нами эту стену профессионализма. Я провел большим пальцем прямо по влажному кружеву, скрывающему ее киску. Легкое, как перышко, прикосновение — просто чтобы проверить, насколько она чувствительна, как крепко держится за край, — и Мия зашипела. Ее выдержка рушилась так легко, что я едва не застонал.

Мия Дарлинг не должна была настолько беспардонно вторгаться в мою жизнь, заслоняя собой всё, кроме улыбки, которую она дарила моей дочери. Я не мог позволить себе срываться на своих людей и приказывать им устроить кровавую бойню только ради того, чтобы снова увидеть эту улыбку.

Я стянул трусики, чтобы смотреть, как капли ее возбуждения собираются и пачкают нержавеющую сталь столешницы. Я хотел целую чертову лужу доказательств того, что влияю на нее так же сильно, как и она на меня. Раздвинув ее ноги шире, я обхватил Мию за талию и потянул на себя.

— Только посмотри. Кажется, эта киска всё-таки намокла для меня.