Я держал в горсти не спасительное оружие. И не козырную карту для торга с разъездами, если мы когда-нибудь выберемся к людям. Я держал собственную смертную казнь. Осязаемую, плотную улику, от которой не отмоешься щелоком, не отбрешешься перед дознавателем и которую не сбросишь незаметно в канаву при случайном обыске. Свет, если он вдруг полыхнёт из тонких пальцев Арианы, выдаст её с головой. Костёр, если его сдуру развести в этих проклятых пустошах, выдаст всякого, кому не повезёт оказаться рядом, на радость местному зверью. А меня теперь выдаёт сама темнота. Та самая, в которой я всю свою недолгую, дерьмовую жизнь прятался. От тяжёлой руки надзирателей, от пудовых кулаков старшаков в бараке, от ноздреватого холодного ветра, от чужих, оценивающих глаз. Я всегда нырял в тень, как в тёплую воду, это был мой единственный дом. И вот теперь сон, или проклятые врата, или сам дьявол — кто там вообще раздаёт подарки в этих гиблых местах? — сунул мне в руки штуку, за которую в реальности не дают ни нашивок, ни звонких полновесных крон. За неё дают столб, вонючую вязанку сырого хвороста и чадящий факел. Подарок с пеньковой верёвкой в придачу. Отличная сделка, Марк. Просто великолепная карьера для сироты.

Я медленно разжал сведённый кулак. Пальцы слушались неохотно, словно отвыкли быть просто куском плоти и костей. Тьма, густо клубившаяся в ладони, послушно разошлась. Она не растаяла, не испарилась с шипением — она стекла по невидимым стокам куда-то в никуда, впиталась в спертый воздух или прямо в мою собственную кожу, и вокруг стало просто темно. Обыкновенно. По-чужому. Вернулась глухая, равнодушная, пыльная темнота каменного мешка, в котором мы сидели в осаде уже три бесконечные ночи, слушая, как снаружи скребутся твари.

Раз уж эта дрянь теперь живёт во мне, пустила корни в кровь, надо было узнать, что она такое. Пощупать её. Измерить, пока есть время. С чем именно меня рано или поздно поведут к огню, я хотел разглядеть сам, своими глазами, пока тихо, пока никто не смотрит в спину и пока звери снаружи не пытаются снова отгрызть мне лицо. В пещере стояла густая, как прокисший кисель, тишина, нарушаемая только сиплым дыханием девчонок. Сандра передала мне караул с полчаса назад — девчонка просто устала слушать пустоту, вымоталась своими чуткими ушами ловить каждый шорох падающей песчинки. Она легла поближе к узкому лазу, свернулась тугим, напряжённым клубком, подтянув острые ободранные коленки к самому подбородку, и задышала глубоко, ровно, уходя в спасительный сон. Ариана спала у входа давно, укрывшись каким-то жёстким, провонявшим псиной рваньём, и только изредка мелко вздрагивала во сне, когда ночной холод или дурная память кололи её слишком больно.

Я остался один на один с тишиной. И с тем, что мягко, выжидательно пульсировало где-то под кожей моей левой руки. Я решил взяться за неё всерьёз. До этого, в горячке недавней драки, я только нащупывал её, как слепой нащупывает сапогом край обрыва — осторожно, готовый в любой миг отдёрнуть ногу назад. Теперь нужно было сделать полный шаг. Удержать эту странную субстанцию подольше. Проверить тот самый край, за которым кончается мой контроль и начинается что-то другое, дикое, чему я названия ещё не знал. Я медленно выдохнул через нос, стараясь не потревожить ноющие сломанные рёбра. Прикрыл глаза и потянул.

Она пошла охотно. Страшно охотно. Как огромная, тяжелая цепная псина, которая только и ждала, когда хозяин наконец дёрнет поводок на себя. Она мгновенно собралась вокруг левой кисти, гуще прежнего, налилась маслянистой, плотной, почти осязаемой чернотой. Тот клок ночи в углу пещеры, что и так был чёрен из-за полного отсутствия света, стал абсолютно мёртвым. Из него исчезло всё. Исчезли даже те крошечные, призрачные искры зарничного отсвета, какие нет-нет да просочатся с воли через тонкие щели в породе. Это была не просто густая тень от камня. Это было полное отсутствие пространства. Слепая дыра в реальности, выеденная кислотой.

Я держал её на одной воле. Усилие было странным. Не мышечным, а каким-то внутренним, натяжным, будто я тянул на себя тугую воловью жилу, привязанную прямо к затылку. Думаешь короткое «стой» — и она стоит, покорно облепив пальцы невесомой ледяной перчаткой. Чуть отпустил мысль, дал крошечную слабину — и она поплыла, мягко потянулась холодными щупальцами к локтю, ластясь и пугая одновременно. Я сидел, держал её и про себя не торопясь отмерял время ударами сердца. Считал, сколько ещё дотяну, пока не лопнет эта невидимая струна напряжения где-то в голове.

Но струна не лопнула. Тьма просто взяла плату. Сама. Без предупреждения, без вежливого стука и без всякого торга.

Я не вдруг понял, что слепну. В пещере и так было хоть глаз выколи — казалось бы, куда уж темнее. Но те слабые края, по которым я хоть как-то ловил скудные очертания нашего зала — тусклый, едва уловимый серый отлив у каменного проёма и чуть менее чёрный провал в высоком своде, — вдруг поплыли и смазались. Медленно, как дешёвая краска под весенним дождём, тусклый мир осел до ровной, непроницаемой мути. Я моргнул раз, другой. С силой зажмурился до цветных пятен. Не помогло. Мои глаза были целы, я чувствовал ресницы, чувствовал, как шершавые от пыли веки скребут по пересохшим глазным яблокам. Но видеть стало физически нечем. Орган зрения работал вхолостую, глотая пустоту.

Я остался со зрением Сандры: то есть никаким. Глухой, тотальный размыв. Серая, плотная стена, за которой не было ни верха, ни низа, ни право, ни лево. Я повёл головой вправо, затем влево, и внезапно поймал себя на том, что совершенно не понимаю, повёл я ей или нет. Мозг не получал никакого подтверждения снаружи. В этой новой, абсолютной, давящей темноте не за что было зацепиться взглядом, чтобы уловить собственное движение. Пространство вокруг меня схлопнулось, сжалось до размеров черепной коробки. Осталось только моё изломанное тело, висящее в пугающей пустоте.

Так вот как она живёт. Не час, не долгая зимняя ночь, когда просто погасли масляные плошки в бараке и нужно дотерпеть до рассвета. Всегда. Каждое мгновение своей жизни девчонка барахтается в этой слепой, равнодушной мути, нащупывая мир руками. От этой ясной мысли по моему загривку пополз липкий, продирающий до костей холодок. Я судорожно дёрнулся, ломая концентрацию, и отпустил тьму. Сбросил её, стряхнул с руки, как брезгливо стряхивают жирную ядовитую сколопендру.

И ровно в тот же миг вернулась боль.

Она обрушилась вся разом. Жестоко, безжалостно, как обрушивается каменный свод. Пока я возился с чернотой, сосредотачивая волю на левой руке, я как-то незаметно оттеснил боль на задворки сознания. Не нарочно, так само вышло — оказалось, что эта вызванная тьма работает как хорошая доза дурмана, наглухо отключая измотанные нервы. Но стоило её отпустить, стоило разжать ментальную хватку, как прокушенное предплечье и разбитые колени взвыли в один голос. Боль не просто вернулась — она набросилась на меня, как изголодавшаяся стая диких собак, мстя за те несколько минут спасительного оцепенения. Я глухо застонал сквозь стиснутые зубы и скрутился на холодном полу, судорожно прижимая к себе покалеченную левую руку.

Сказать девочкам? Эта мысль встала поперёк горла колом. Я лежал на боку, глотая спёртый, пыльный воздух. Мысленно поворачивал эту идею так и эдак, но совершенно не находил, с какого конца за неё вообще можно безопасно взяться.

Они мне теперь свои. Это факт, отпечатанный кровью. По этим трём диким ночам, по жуткой бойне с маткой, по распоротой десятой твари. По тому невероятному факту, что слепая Сандра хладнокровно вела меня в кромешной темноте за беззвучным зверем, а Ариана из последних сил жгла свой спасительный огонь нам в спину. За такое в нормальном мире не выдают на расправу. За такое стоят насмерть, плечом к плечу. Я уже почти искренне верил, что эти двое меня не сдадут.

Но у каждого из нас в этом проклятом походе было своё уродливое клеймо под грязной повязкой. Сандра старательно прячет то, что видит наперёд: за прорицание княжеские ищейки сажают в золотую клетку пожизненно, а если скрываешь такой дар — прямая дорога на рудники; вот она и молчит, как немая, о том, что успела разглядеть. Ариана прячет громкое имя своего дома за коротким, ёмким словом «опала». А я теперь прячу то, за что даже не сажают в подвалы и не пытают. За что просто и буднично жгут на городских площадях. Я даже с трудом повернул голову к узкому лазу, где сейчас тревожно спала Сандра. Появился глупый порыв разбудить, выложить всё начистоту, сбросить этот неподъёмный груз с души на чужие плечи. Я даже приоткрыл пересохший рот. И тут же плотно его закрыл. Расскажу — и просто повешу на них ещё и эту петлю. Чтобы однажды, если нас всё-таки возьмут люди князя и станут жестоко трясти в застенках, им было что выдать под пытками, или за что мучительно молчать под тяжёлой рукой палача. Своё дерьмо я носить умею. Грузить чужой смертельной тайной тех, кого только-только перестал считать обузой и впервые в жизни начал считать своими людьми, — нет. Только не теперь.