Темнота послушно отозвалась. Она пошла к моей открытой ладони со всех сторон. Я не просто это видел — видеть было нечего, — я чувствовал это. Чувствовал стягивание пространства нутром, тем самым первобытным местом где-то в животе, которым уличные сироты чуют зарытую воду или опасность в подворотне. Тьма собиралась в горсть. Она слушалась меня. Я медленно свёл непослушные пальцы вместе. Тьма сгустилась туже, стала плотной, тяжёлой, почти осязаемой, как кусок мокрого ледяного шёлка. Я развёл пальцы в стороны — она растеклась шире, мягкой волной отхлынула до ближайшей стены, скользнула к провалу лаза, двинулась дальше. Я повёл раскрытой ладонью по залу слева направо, и густое, маслянистое пятно абсолютной, непроницаемой черноты послушно пошло следом. Накрывая неровный пол, зияющий провал норы, укрывая дальний угол, где лежала Ариана. Я попробовал её на деле. Нужно было проверить, не сошёл ли я с ума окончательно.

У широкого проёма входа, выходящего на волю, всегда сочился бледный, мертвенно-серый отлив. Это был даже не свет, а его бледный призрак, едва заметная разница между камнем стен и открытым пространством гряды. По нему я и ловил, где находится выход. Я потянул свою послушную темноту туда. Направил волей и коротким жестом кисти. Серое пятно мгновенно затянуло. Замазало наглухо, погасило, словно кто-то накинул на дверной проём плотное сукно. Дом стал ровно, идеально чёрным со всех сторон. Без входа, без углов, без потолка. И без меня. Я подержал этот занавес несколько ударов сердца, упиваясь странным, диким ощущением контроля, и отпустил. Серое пятно медленно, с тягучей неохотой вернулось на своё законное место.

Потом я решил проверить другое. Зрение обмануть легко, а что насчёт звука? Я нащупал на полу брошенный черепок. Зажал его в пальцах. Занёс руку под самое чёрное, плотное пятно, которое смог собрать вокруг себя, и резко щёлкнул камнем о камень. Щелчок прошёл насквозь. Звонкий, сухой, резкий, ясный, совершенно без помех. Темнота блестяще гасила свет, жрала его без остатка, но звук был ей совершенно нипочём. Звук жил по своим законам и плевал на этот мрак. Стало быть, прятать эта штука умеет только от чужих глаз. От ушей — нет. От Сандры и её дьявольского слуха под такой тьмой не схоронишься ни на секунду, она услышит биение моего сердца и скрип суставов. Но вот от чужих, злых зарничных глаз, от тех девяти ублюдков, что сидят снаружи, — пожалуй, схоронишься идеально. Я крепко запомнил этот факт, забив его на подкорку. Однажды это знание спасёт мне шкуру.

Докуда хватало моей новой игрушки? Я принялся мерить радиус. На глаз, шагами в уме. До ближайшей стены — пять шагов. Плотность абсолютная. До входа в зал — десять шагов. Держит надёжно, без просветов. Дальше тьма начинала редеть. Она тянулась, истончалась, рвалась на грязные лоскуты и не доставала туда, куда я ей приказывал. Её край слабел и проваливался в обычную, естественную ночь. Точно так же, один в один, оседает и гаснет круг света Арианы, когда её внутренние силы подходят к концу. Десять шагов. Радиус в десять полновесных шагов. На десять шагов вокруг себя я мог в любой момент сделать ночь чернее самой ночи. Мог спрятать в ней всё, что захочу, укрыть любой предмет, любого человека. Тьма меня слушала. Я сидел в холодном, кромешном доме, привалившись к стене. Сидел целый только там, где у меня всё нестерпимо болело, истекая кровью, уставший до одури. И прямо сейчас в моей искалеченной горсти покорно лежала стихия, из которой были сделаны сами твари областей. Та самая вязкая, хищная тьма, что ходит по пескам на звук и рвёт живых людей в клочья, теперь шла ко мне на зов, ластилась к рукам, как прирученная собака.

Первой мыслью, прошившей уставший мозг, было короткое слово: оружие. Глупой, наивной мыслью, продиктованной чистым животным инстинктом выживания сироты, но какая уж пришла. Я столько долгих ночей убегал от этой темноты в областях. Столько раз прятался в ней, дрожа и затаив дыхание под камнями. Я всегда держал её за врага номер один, за саму смерть, разлитую в густом воздухе. А она, выходит, теперь моя. В этой вечной ночи, где свет Арианы выдаётся по редкой капле, где каждый зажжённый огонёк — это невосполнимая трата жизненных сил, у меня вдруг под рукой нашлась тьма без всякого счёта. Бери — не хочу. Накрыть себя. Спрятать девчонок. Погасить чужие глаза. Пройти невидимым призраком прямо под носом у тех девяти тварей, что стерегут нас снаружи. Я уже лихорадочно прикидывал в уме, куда и как это ляжет в дело, планировал маршрут отхода, рассчитывал тактику. И я почти радовался. Радовался искренне, впервые за эти двое суток кровавого ада. У нас появился козырь вырваться из этого мешка.

И тут меня с размаху окатило вторым, ледяным осознанием. Оно ударило под дых сильнее, чем жгучая боль в руке. Я вспомнил Ариану там, на узловой станции, перед самыми вратами. Вспомнил её классную, аристократичную осанку. Она — светоносица старшего дома. Девчонка, которую грубо выдернули из безопасного богатого вагона и сунули к нам, к грязным приютским собакам, к простым и нищим. Сунули в эшелон смертников просто потому, что великий дом Сольвей оказался в жестокой опале. Потому что её свет — дар, который когда-то превозносили в реальности, — нынче стал клеймом. Чёрной меткой. Тяжким преступлением, за которое стирают в порошок. Я вспомнил, как она маниакально бережёт каждый свой огонёк. И не только оттого, что физической силы мало. В областях яркий свет — это маяк для тварей, призыв к обеду на сотни миль вокруг. А там, дома, в реальности княжеств, яркий свет — это маяк для тех, кто помнит, чей это был дом, чьи это цвета и кого за этот свет совсем недавно жгли заживо на площадях. Свет — это проклятие, которое лишило её всего.

А что теперь есть у меня? Я посмотрел на свою левую руку, по-прежнему сжимающую пустоту. Я только что вобрал в себя, в свою дурную кровь, песок мёртвой твари. Я научился подчинять себе черноту. Если за чистый свет в реальности жгут и ссылают в эти мёртвые пустоши… что они сделают с тем, кто приносит с собой воротник из тьмы областей? Кем я теперь стал для них? И хуже того — кем я теперь стал для Арианы и Сандры? Радость от обретенного оружия испарилась, оставив после себя лишь холодный, липкий страх. Тьма в моей руке больше не казалась нежданным спасением. Она казалась приговором, который я только что сам себе подписал. Узелок за пазухой был пуст, но я кожей чувствовал, как эта пустота теперь заполняет меня изнутри, навсегда меняя правила игры.

А тьма? За свет, если в тебе по дурости или по рождению обнаружили искру, хотя бы просто отправляли в опалу. Срезали гербы с курток, если они там были, вымарывали имя из списков, лишали права на тёплый угол и гнали за кромку обжитых княжеств — в пыль, в грязь, на окраины. Заставляли жрать пустую похлёбку с такими же отверженными, но ты, по крайней мере, жил. Тебе оставляли право дышать, ходить по земле и однажды сдохнуть от старости или от чужого ножа в пьяной драке. За тьму полагался костёр. Это знал любой сопляк в округе, от портовых крыс до княжеских ублюдков. Даже мы, приютские, которым вообще мало что полагалось знать о большом мире за забором, это усвоили намертво. Наставники вдалбливали это железное правило тугими розгами по худым спинам: кто повелевает тьмой — тот кошмарник. Гнилая, порченая кровь. А кошмарника жгут без суда, без долгих милосердных разговоров и без права на последнее покаянное слово. Жгут на площадях, привязывая к железному столбу, под улюлюканье и плевки толпы. Потому что люди твёрдо верят в одну простую вещь: именно такие ублюдки в конце концов отворяют врата. Именно они пускают в нашу реальность тварей, от которых потом остаются только вырезанные под корень деревни, обглоданные кости и жирный чёрный песок.

Говорят, последнего такого бедолагу сожгли лет сорок назад. Ещё при стариках, когда границы княжеств только-только устоялись после Слияния и люди принялись наводить порядок железом и огнём. С тех пор кошмарников вроде бы не рождалось. Или, что гораздо вероятнее, они просто научились очень хорошо прятаться. Забиваясь в самые глубокие щели, как тараканы. До сегодняшней ночи. До меня. Я сидел на холодном, выстуженном до самых костей камне, привалившись саднящей спиной к неровной стене пещеры, и тупо смотрел на свою руку.