А степных шакалов она не слышала. Ни одного. Никогда в жизни.

Эти твари двигались так, словно правила этого мира были написаны для кого угодно, только не для них. Без единого звука. Абсолютно. Ни тяжести грузной поступи, ни влажного хрипа в голодном горле, ни даже шелеста густого шерстистого брюха по сухому песку. Они были звуковыми призраками, бредом сумасшедшего. И для Сандры это было в тысячу раз страшнее, чем любая тьма. Темнота — это просто отсутствие света, к которому она привыкла с самого своего рождения, это её естественная среда обитания, её дом. А глухота к шакалам была отсутствием самой реальности. Смертоносный зверь сидит в трёх шагах над нами, готовый перегрызть нам артерии, напрягает литые мышцы перед броском, а в её чутких, натренированных ушах — пустое место. Глухая яма. Ничто.

Я услышал, как её короткие ногти судорожно скребнули по каменному краю лаза. Нервный, почти детский жест отчаяния. Слепая девчонка, оказавшаяся запертой во тьме чужого склепа, теперь стала ещё и глухой к тому единственному существу, которое ей позарез надо было слышать, чтобы дать нам хоть призрачный шанс выжить.

Я судорожно сглотнул вязкую, отдающую горечью слюну. Жёлтые глаза наверху даже не дёрнулись. Ждали.

— Свет? — бросил я в пустоту, не отрывая взгляда от провала.

Спросил коротко, отрывисто, хотя заранее знал этот паршивый ответ. Просто надежда — такая дрянь, которая умирает последней, даже когда ты сам готов придушить её голыми руками от усталости.

— Нет.

Голос Арианы донёсся из дальнего, самого тёмного угла зала. Обычно её голос звучал так, будто она делала огромное одолжение этому грязному миру, просто соизволив разговаривать с ним. Выученная поколениями вежливость старого, обеспеченного дома, сквозь которую, как ржавое железо сквозь битый кирпич, проступали трещины хронической усталости и постоянной, тщательно сдерживаемой злости на свою дрянную судьбу. Но сейчас её голос сел. Окончательно одеревенел. В нём не осталось ни капли высокомерия, ни следа былой стати. Только сухое, хлёсткое, царапающее горло отчаяние загнанного в угол человека.

— Я всё отдала на стену, — сказала она ровным тоном, будто зачитывала нам расстрельный приговор, в котором сама же и расписалась. — На картинки.

Повисла короткая, злая пауза. Злая на саму себя за непростительную дурость. Злая на нас, что позволили это сделать. На этот чёртов мёртвый дом с его тайнами.

— Знала бы — поберегла, — выплюнула она с такой горечью, что от неё можно было отравиться насмерть.

Вот и поговорили. Вопрос исчерпан, господа присяжные заседатели.

Я с силой скрипнул зубами. Отлично сработано, команда. Просто высший сорт. Мы благополучно спустили её последний огонь, последние крохи драгоценного, дающего жизнь света на мёртвые рисунки на чёртовом граните. На уродливые собачьи головы, выбитые в породе древними сумасшедшими, на какие-то доисторические весы, на семь сбитых, забытых имён, которые не стоили сейчас и гнилого яблока. Мы, как стайка идиотов в музее, разглядывали фрески, пока по нашему следу шли убивать.

А теперь по нашу душу спускалась живая, вполне осязаемая, дышащая мясом тварь. И встречать её предстояло без единого, даже самого дохлого огонька. В абсолютной, непроницаемой, давящей на виски черноте, где глаза зрячих — бесполезная обуза, а феноменальные уши Сандры внезапно оказались бракованным товаром.

Я бы, наверное, посмеялся. Честно. Я бы громко, с чувством и от души поржал над тем, как у нас всё ладно, театрально и красиво выходит. Прямо как в дурном балагане, где картонные герои делают всё возможное, чтобы сдохнуть как можно глупее под улюлюканье толпы. Да вот беда — смеяться было физически нечем. В лёгких стоял сухой, колючий ком пыли, а губы потрескались так сильно, что любая усмешка неминуемо пустила бы по подбородку кровь.

Хорошо. Отставить сопли. Мыслим трезво. Думаем исключительно о том, что у нас есть в наличии, а не о том, чего бы сильно хотелось. Жаловаться всё равно некому, кроме этих равнодушных холодных камней.

Я начал прикидывать варианты. Медленно, со скрипом, как проворачиваются шестерёнки в давно не смазанном, насквозь ржавом часовом механизме.

Драться в этом огромном, гулком каменном зале с существом, которое прекрасно, во всех мельчайших деталях видит в кромешной темноте, в то время как ты сам слеп, как новорождённый щенок на дне колодца, — это разговор очень короткий. И закончится он явно не в мою пользу.

Она быстрее меня. Это просто факт, с которым не спорят. В её сухожилиях — дикие звериные рефлексы, тысячелетия эволюции хищника, помноженные на лютый, сводящий с ума степной голод.

Она тише меня. Сандра не даст соврать. Эта пушистая мразь может совершенно спокойно подойти вплотную и ласково дыхнуть тебе трупным смрадом прямо в шею, прежде чем ты вообще успеешь моргнуть или дёрнуть рукой с копьём.

Здесь, в просторном зале, у неё есть всё. У меня — ничего. Сам этот зал играет за неё. Она может маневрировать, кружить, запутывать следы во мраке. Она зайдёт сбоку, уходя от прямого, неуклюжего выпада. Или скользнёт сзади, беззвучно перебирая мягкими лапами по холодному камню. Или, что ещё хуже и вероятнее всего, просто спрыгнет сверху, используя всю массу своего тяжёлого тела, прямо мне на плечи, с влажным хрустом ломая позвоночник и вгрызаясь длинными клыками в основание черепа. А я буду стоять посреди этого каменного мешка, как полный кретин, вслепую махать длинным, тяжёлым копьём в вязкую, смеющуюся надо мной черноту и покорно ждать, откуда именно в моё мясо вонзятся зубы.

В зале мы все — верные покойники. Без малейших вариантов. Вопрос только в том, кто из нас умрёт первым, кто вторым, и как громко мы будем при этом орать, оглашая мёртвые своды.

Значит, в зал её пускать категорически нельзя.

Я сильно прикусил изнутри щёку. Солоноватый вкус крови прояснил мысли, согнал липкое оцепенение. Её надо увести отсюда. Увести туда, где её звериная феноменальная скорость, её убийственная прыгучесть и манёвренность не стоят ровным счётом ничего. В такое место, где нельзя зайти сбоку, как бы сильно ни хотелось. Где нельзя подпрыгнуть к потолку. Где нельзя гибко крутнуться вокруг своей оси, заходя за спину жертве. Туда, где выбор для обеих сторон только один: переть вперёд, лоб в лоб. Мясо к мясу. Кость к кости.

В горло лаза.

Узкое, грубо вытесанное в монолитном камне человеческими руками, ровно под ширину одних плеч. Я лазил туда на разведку ещё утром и намертво запомнил его пакостную тесноту: двоим там ни за что не разойтись, а проворному, крупному зверю — ни в жизнь не развернуться. В этой спасительной дыре мы с ней хотя бы будем равны — она может лезть только в одну сторону, и я буду точно знать, в какую именно.

— Слушайте меня обе, — сказал я хрипло, не сводя слезящихся от напряжения глаз с двух жёлтых огней наверху. — Мы не будем драться в зале. Я спущусь в лаз и заманю эту дрянь за собой. В тесной каменной кишке она не сможет ни прыгнуть, ни обойти с фланга.

— Я тебя одного туда не пущу, — упрямо процедила Ариана из своей темноты. — Я осталась без света, но руки у меня всё ещё есть. Я встану с тобой рядом.

— Не встанешь. — Я отрезал жёстко, зло, не утруждая себя подбором вежливых слов: наше время стремительно текло сквозь пальцы, как сухой песок, и тратить его на политесы я не собирался. — Там один взрослый человек — это уже наглухо забитая пробка. А двое — это просто два изодранных мёртвых человека в одной забитой пробке, которые мешают друг другу ударить. Вы обе остаётесь здесь, в зале, жмётесь к самой стене, где камень ровнее. Сандра, ты слушаешь её шаги. И передаёшь мне. Каждое её грёбаное движение.

Она промолчала какую-то секунду, судорожно переваривая этот приказ. Потом с трудом выдавила из себя, и голос у неё предательски сорвался на сип:

— Марк… Она же мягкая. Она не шумит когтями по камню. Я её просто не услышу!

Вот оно. Именно этого она сейчас боялась гораздо больше окружающей тьмы и самой твари — снова стать абсолютно бесполезным балластом, слепой, слабой девчонкой, которую зря тащат на себе другие и из-за которой подыхают. Я шагнул к ней в потёмках, наугад вытянул руку, нащупал её напряжённое, дрожащее плечо и крепко, ободряюще сжал. Пальцы свело от холода её куртки.