Время и сухой ветер намели песка внутрь, засыпав его почти до пояса. Всё, что торчало наружу, давно высохло и превратилось в ломкую жёлтую кость, обтянутую сухой, как старый барабан, серой кожей. Лёгкое, пугающе аккуратное, иссохшее тельце пацана. В крепких, стоптанных почти до самых дыр башмаках. Башмаки у него были на зависть хорошие. Настоящие, дорогие, городские, фабричной работы, даже с остатками истлевших кожаных шнурков. Видимо, в них он и притопал в эту дыру — прямиком из реальности или из какой-то другой, более сытой области. Наши сиротские картонные подмётки сдохли бы на здешнем щебне втрое быстрее, и половину пути он топал бы в кровь стирая ступни. На его тонкой, иссохшей шее, на задубевшем от застарелого пота шнурке тускло поблескивал до боли знакомый жестяной номерок. Моя добыча. Я невольно подался вперёд, силясь разглядеть выбитые цифры. И в ту же секунду Сандра с такой дурью рванула меня за рукав, что ткань затрещала по швам. Одного взгляда на её белое как мел лицо хватило, чтобы понять: мы влипли. — Его дверь, — шепнула она, одними бескровными губами формируя звуки. — Марк, отойди от него. Немедленно. Там, в их чёртовой описи… там звучит наше слово.
Я замер на месте, словно налетел грудью на выставленный штык. Затем медленно, стараясь не скрипеть, наклонился к самой каменной плите. На полшага ближе к фальшивой двери, чем позволял мне мой вколоченный улицей инстинкт выживания.
Монотонный шёпот тёк прямо из-под массивного камня порога. Ровной, неиссякаемой струйкой. Сухой, деловитый голос перебирал невидимый замшелый инвентарь. Я не понимал ни единого звука из этого мёртвого, древнего языка, не узнавал ни одного корня. А потом вдруг отчётливо разобрал одно слово. Оно было грубо вшито прямо в середину тягучей фразы. — …пус-сти… Крошечная заминка. И снова зажурчал перечень бессмысленных чужих вещей. И опять, ровно на том же самом месте этого чёртова инвентарного списка, так же безразлично и казённо, как заведённая пружина: — …пус-сти…
Меня пробрало ознобом до самых костей. Он стучался к ним. Отпечатки его маленьких, стёртых в кровавое мясо пальцев давным-давно слизал сухой песок и ветер. А его последнее слово — осталось. Этот безымянный мальчишка в хороших городских ботинках долго брёл по пустошам. Дошёл до этого жуткого поля, увидел дома, наличники, спасительные двери. И принялся отчаянно колотить кулаками в глухой базальт. Плакал, размазывал слёзы, умолял пустить его внутрь. Пытался спрятаться от того безымянного ужаса, что неумолимо гнал его по пятам. Дом ему не открыл. Мертвецам незваные гости ни к чему. Но дом его внимательно выслушал. Короткое, отчаянное живое слово приглянулось мёртвому счетоводу. Подошло по размеру. И теперь оно навечно упокоилось в его описи, аккуратно вписанное чернилами времени где-то между медными жертвенными чашами, пыльными мерами зерна и парадным оружием мёртвого хозяина.
Дальше я работал грязно, чётко и ровно так, как научил меня этот вывернутый наизнанку мир, эти пустоши и конкретно этот мёртвый могильник. Без малейшей капли жалости к себе или к мертвецам. Острых глиняных черепков на поясе у меня болталось семь штук. Я бережно, за плечо, отвёл Сандру подальше от опасной ниши. Выбрал боковую улочку потемнее, уходившую от нашей тропы в самую глубь поля, и с широкого замаха швырнул первый черепок во мрак. Далеко. Он звонко, сухо цокнул о чужой каменный порог. Стук.
Шёпот у ближних к нам дверей мгновенно споткнулся. Поперхнулся собственной вечной описью. А затем невидимой, вязкой рекой стремительно потёк на источник звука. Бубнёж рядом с нами начал редеть, голоса истончились до писка. Зато там, в кромешной тьме квартала, куда улетел кусок глины, они стали густеть, наслаиваться жадными, тяжёлыми пластами, ловя чужое присутствие. Второй мой черепок полетел следом, ещё дальше. За ним ушёл третий. Окно вымученной тишины вокруг нас вышло жалким, крошечным. Секунды на вес золота. И я нырнул в эту тишину, как ныряют с разбегу в ледяную прорубь.
Оказавшись у ниши, я перестал дышать. Казённый шнурок на шее иссохшего мальчишки задубел от времени и пота, превратившись в жёсткую стальную проволоку. Стянуть его через хрупкую высохшую голову не вышло бы при всём желании — я оторвал бы её к чертям собачьим вместе с этим шнуром. Пришлось пилить. Острым, неровным краем последнего из оставшихся черепков, прямо у самого узла. Одной рукой я крепко фиксировал натянутый шнур, чтобы ни на волос не потревожить сухую шею мертвеца, а второй остервенело пилил. Черепок противно крошился, выскальзывал из потных пальцев. Жёсткие волокна сдаваться не желали. Каждая уходящая секунда раскалённым гвоздем вколачивалась мне в затылок, отсчитывая жалкие крохи времени до возвращения шёпота. Но руки работали ровно. Они не дрожали. Это, пожалуй, единственное, что я могу сказать в своё оправдание о том, как я тогда работал. Я резал, как заправский мясник над тушей. Наконец, волокна хрустнули. Шнур поддался. Номерок с лёгким, приятным стуком упал мне прямо в ладонь. Обычный кусок дрянной жести, грубо выдавленный штамп, кривые, полустёртые цифры.
Двадцать девять. — Побудешь моей книгой, пацан, — выдохнул я одними губами, опускаясь на самое дно голоса, стараясь звучать втрое тише местного гула. — Прости.
Вот в этом-то слове и крылась моя главная ошибка. Я расслабился. Успокоился на жалкую долю секунды над чужим трупом, опьянённый своей мелкой победой и добычей.
Я уже отступал от ниши спиной вперёд, когда из-под базальтовой плиты по соседству, чётко и ровно, в совершенно новом месте скучной инвентарной описи прошелестело сухим песком: — …прос-сти… Сукин сын. Проклятый дом-счетовод. Моё живое слово он снял, как кальку, с первого же раза. Усвоил чисто, без помех, скопировав целиком вместе с моей идиотской, виноватой интонацией. Я вмёрз в землю на полушаге. Мне до кровавого зуда в кулаках захотелось шагнуть обратно. Заорать на этот тупой камень. Исправить всё. Вырвать, забрать своё обронённое слово назад, выжечь его из их поганой бухгалтерии. И именно этого делать было нельзя. Каждое моё следующее слово, каждое оправдание или крик легли бы в ту же проклятую опись, лишь пополнив богатства мертвеца.
А затем счетовод договорил. Где-то на очередном витке списка, на третьем тупом повторе, прямо рядом с моим новеньким «прости» послушно легло старое, мальчишкино «пусти». Эти два слова, оба живых, оба отчаянных, одно чужое, а другое моё, внезапно сошлись. Сцепились краями и срослись. И тут я услышал, как от монотонного, безразличного бубнежа дома отделяется новый, живой голос. Он был не громче остальных. Но в нём появился смысл. И направление. И самое паскудное: голос этот был моим собственным. — …прос-сти… прос-сти…
Он звучал больше не из-под двери. Он тяжело и властно плыл из тёмной, воняющей пылью глубины улицы. Прямо оттуда, куда я минуту назад метал свои глиняные обманки. И он быстро приближался. Какая-то безымянная тварь там, в густой серой каше шёпота, подобрала моё неосторожное слово. Напялила его на себя, как тёплую чужую куртку, и теперь радостно несла обратно. Прямо ко мне. Говоря со мной моим же собственным голосом.
— Марк, — ногти Сандры впились мне в плечо сквозь куртку так, что хрустнула ткань. Её лицо по цвету сейчас не отличалось от черепа пацана в нише. Белее кости. — Там одно… Оно отделилось от общего гула. Идёт. Прямо на нас. Я… Марк, я не слышу его шагов! Оно вообще передвигается без звука шагов. Оно идёт к нам только твоим голосом.
Я сделал то, что умел лучше всего. Единственное, что вытягивало меня из могилы всё это время. Я вмёрз. Заледенел. Встал куском стены. Загнал скудный глоток воздуха в самое донце напряжённых лёгких и перестал существовать. Стал старой ветошью, мёртвым камнем, пустым местом. В точности так же, как тогда, на осыпающемся гребне, когда по мне елозил слепой язык песчаной твари. Тишина прячет. Моё первое, щедро оплаченное кровью правило Песков. Не издавай звуков — и тебя в этом мире нет.
Только голос во мраке не сбился с ритма. Не потерял след. Он не запнулся, как делает тупая борозда, если у неё из-под носа убрать живой шум. Голос плыл на меня всё так же ровно, всё так же кошмарно неотвратимо. «Прос-сти… прос-сти…». Ему было глубоко плевать, дышу я сейчас или покрылся льдом. Он шёл не на моё свежее дыхание. Он уже держал мой готовый звук. Тот самый жалкий звук, что я сплюнул в темноту минуту назад над высохшим телом. Ему этого хватало с лихвой. Прятаться и затыкать рот было поздно. Я уже сказал. И сказанное мною теперь жило своей собственной жизнью. И работало на то, чтобы меня убить.
