Я прищурился, разглядывая ближние ряды. Окон в домах не было. Вообще ни одного. Просто глухие, слепые каменные коробки. Двери, правда, имелись. Точнее — издевательская пародия на двери. В торце каждой такой коробки была врезана тяжёлая плита с богатым резным наличником. И косяк, и массивный выступающий порог вытесали на совесть, безымянные мастера явно старались. Вот только открыть эту дверь было невозможно при всём желании. Сплошной камень, влитой в монолит стены. Фальшивка. Вход, высеченный для тех, кому не нужно дёргать за ручку.
Сотни одинаковых серых коробок. Сотни глухих входов, которые никуда не вели и ни разу не открывались с тех пор, как их выбили зубилом.
— Докладывай, — потребовала Сандра тихо, не повышая голоса. Она стояла на полшага позади меня, чуть в стороне от опасной кромки. Голова склонена к плечу. Лицо застыло, превратилось в напряжённую маску, словно она вслушивалась в мелодию, недоступную живому уху. — У меня внизу всё плохо. Там шепчут. Шепчут так много и густо, что у меня внутри черепа всё звенит.
— Как тогда? В том мёртвом городе на перевале? — спросил я, чувствуя, как по спине ползёт липкий пот. — Нет, — она зябко передёрнула плечами и вслушалась ещё пристальнее. — На перевале была живая, злая перекличка. Как толпа на раскалённой площади: один заорал, другой подхватил, и пошло по кругу гулять. А здесь… Здесь просто читают. Ровно, монотонно, без единой паузы на то, чтобы набрать в лёгкие воздух. У каждого из этих домов — свой собственный чтец. И этих домов там внизу, Марк, чёртова уйма. Я стою, будто посреди ярмарки в самый базарный день. Всё вокруг гудит, давит на уши, а ни единого слова не выцепить. Сплошное месиво звуков. — Что хоть бормочут? Молитвы свои, песнопения? — Слова старые. Чужие, царапающие. Вообще не наши. — Она повела левым плечом, словно сбрасывая невидимую пятерню. — Это звучит как списки. Помнишь, как зачитывают длинную, скучную инвентарную опись?
Ещё бы. Я это знал. До тошноты отлично помнил эту въедливую интонацию. Еженедельная переучётка казённого белья в холодной прачечной. Бесконечная перекличка свежих малолеток на плацу. Ровный, стеклянный, абсолютно мёртвый голос воспитателя, который цедит фамилии без капли выражения. Потому что спешить ему некуда, а жалеть в этом списке некого — все давно посчитаны, пронумерованы и поставлены на баланс. И если у каждого из этих каменных гробов в долине есть своя опись, значит, в неё педантично вписан и сам тухлый хозяин, и всё его барахло, которое ему заботливо сложили за фальшивой дверью на вечное хранение.
— Дома внизу без окон, — я начал докладывать ровным, сухим тоном, стараясь не передавать ей свою тревогу. — Двери все до единой каменные, цельные, выбиты прямо в стенах. Открыть их невозможно. Это не жилой лагерь. Это городок, в котором никто и никогда не дышал. — Дома мёртвых, — очень тихо и тяжело обронила Сандра. Ветер трепал её жёсткие волосы, а она стояла неподвижно, как соляной столб. — Михель про такие дрянные места рассказывал. Древние поля погребений, которые ставили у окраин самых старых городов. В каждой такой коробке глубоко под камнем лежит её хозяин. И всё его богатство, собранное на ту жизнь. А дверь снаружи нарисована только потому, что она для него, а не для нас. Ему туда-сюда шастать можно. Нам — заказано. Живым в такие поля соваться нельзя. Совсем. Артель Михеля однажды набрела на такое кладбище в пустошах. Они обходили его дурным крюком по солончакам, целую неделю убили на обход. Чуть от жажды не передохли все до единого, но внутрь так и не сунулись.
— У нас с тобой лишней недели нет. Ни по воде, ни по жратве, — зло отрезал я. Я бросил взгляд направо, туда, где отвесная стена долины сливалась с мраком. Далеко за горизонтом, среди открытых песков, тянулась ровная, вылизанная полоса до боли знакомой ширины. Подол. Тропа борозды. Туда нам соваться было нельзя — сожрут. — И крюка для манёвра у нас тоже нет. Слева — глухая осыпь прямо в небо, полезем — свернём шеи на первом же карнизе. Справа — подол, там верная смерть. У нас остаётся только это поле. Пройдём по самому краю, аккуратно, вдоль первого ряда коробок. Вглубь не лезем. В дома не пялимся, к дверям не приближаемся ни на шаг. И, ради всего святого, рта не разеваем. Тихо, на полусогнутых вошли — так же тихо вышли. Ясно? — Михель сказал «нельзя совсем», — с упрямством отчаявшегося повторила она. — А ещё твой хвалёный Михель клялся, что время на дне течёт шире и что половина местных баек — это сказки для запугивания новичков. А мы с тобой тут живём, Сандра. Мы тут выживаем. Давай руку на плечо. Дальше говорим только пальцами. Если твои уши от гула совсем сядут — щипай меня до синяка, не стесняйся.
Её уши сели почти сразу. Пальцы заговорили куда быстрее слов. На спуске по каменистому склону в долину они ещё лежали на моём плече ровно, просто читая напряжение мышц. Но не успели мы отмахать и сотню шагов вдоль первого ряда глухих склепов, как она вцепилась в меня всерьёз. Острыми ногтями, до острой боли продавив жёсткую куртку. В точности так же она держалась за крошащийся край старого колодца в тот день, когда прямо под нашими подошвами ворочалось и гудело гнездо песчаных слепней.
— Десять шагов, — едва слышно выдохнула она мне в самое ухо на первой же короткой передышке. Мы вжались в глухой, ледяной угол крайнего каменного склепа. Грудь Сандры ходила ходуном от коротких, жадных вдохов. — Я слышу твоё дыхание, своё сердце и ещё шагов десять вокруг нас. Дальше всё обрывается. Сплошная серая каша. Гудит и давит на барабанные перепонки, как ледяная вода на большой глубине. Если из этого бормотания на нас что-то выскочит — я почую это ровно в ту же секунду, что и ты. Раньше не смогу. Имей это в виду. — Значит, смотрю за двоих. Как обычно. — Раньше ты и так всегда смотрел за двоих, умник, — её губы едва шевелились. — Но раньше мой слух был нашей страховкой. А теперь твои глаза — это единственное, что отделяет нас от смерти.
Вблизи этот шепоток оказался в сотню раз паршивее, чем чудился с безопасного обрыва. Сверху он хотя бы сливался в монотонный шум ветра. А здесь, на узкой каменной кишке между могильниками, он дробился и распадался на отдельные, пугающе отчётливые голоса. У каждой фальшивой двери торчал свой невидимый, неутомимый счетовод. И голос у него был сухой, скрипучий, деловито перечисляющий барахло. Этот шёпот не сгущался нам навстречу. Он не тянулся за нами липкой паутиной, как это было с городскими тварями. Этим голосам на нас было откровенно наплевать. Они работали. Они читали. Тысячу лет стояли тут и бубнили одно и то же без малейшего выражения, делая паузы для воображаемого вдоха в одних и тех же заученных местах. От этой бесконечной чужой занятости делалось тошно. От кристально ясного понимания, что ты в этом месте — просто жалкая пылинка под сапогами мёртвой вечности, между лопаток тёк холодный пот. Проклятый мёртвый город на перевале хотя бы прислушивался к нам. Мы были ему интересны как кусок живого мяса. А этим склепам мы были совершенно безразличны. У них всё давным-давно пересчитано, заклеймено и навсегда сдано в архив.
Я выбрал невидимую полосу ровно посередине улицы. Подальше от фасадов. Подальше от резных каменных дверей и тех, кто за ними бубнил. И мы медленно пошли. Песок на улице лежал нетронутый веками. Гладкий, ровный, как парадная скатерть, без единой щербинки или следа. Ни отпечатков лап, ни следов обуви. Сюда никто не совался. Никогда. Первый ряд усыпальниц. Длинный, выматывающий нервы перегон между кварталами. Глухой угол, напряжённый поворот, ещё один перегон. Я ставил стопу мягко, всей плоскостью разом, гася любой перекат. Лишь бы не скрипнула старая дублёная кожа опорков. Лишь бы не хрустнул предательский камешек под пяткой. Тяжёлый горшок в моей заплечной таре всё равно тихо, противно гудел на ходу, отзываясь тупой дрожью на каждое движение. Сандра дважды больно ткнула меня костяшками в спину: неси тише, дурак, посуда поёт.
Мёртвого мальчишку мы встретили на третьем перегоне. В монолитных стенах некоторых домов, прямо между фальшивыми дверями, были вырублены глубокие ниши. Узкие, вытянутые каменные углубления — как раз в рост подростка. Кто знает, для чего их рубили строители. Может, под подношения знатным покойникам. А может, под огромные масляные светильники, которые когда-то давно освещали эти проклятые улицы. Он сидел скрючившись в одной из таких ниш. Вжался в самую глубь холодной каменной выемки, намертво подтянув колени к подбородку и спрятав в них лицо. Я видел такую позу тысячу раз. Так обычно прячутся забитые, сломанные воспитанники в тёмном приютском чулане, когда уже точно знают, что надзиратели их всё равно найдут. И будут бить долго и больно.
