Два шага. Мы наметили там ровно два шага, и первым, как всегда, пошёл бы я. Этот гладкий, ласковый песочек разошёлся бы подо мной так же мягко и беззвучно. Я бы ушёл вниз, не успев даже крикнуть. А Сандра осталась бы стоять на самом краю воронки — ослепшая, оглохшая, посреди шуршащего чужими голосами двора — и звала бы меня в чёрную пустоту. А двор бережно собрал бы её отчаянный крик по слогам и вернул бы ей же. Последней колыбельной.

Меня передёрнуло так, что громко клацнули челюсти. Я резко повернулся к ней и чётко выстучал на запястье два сильных, требовательных удара. «Замри».

Отпустил её руку. Сделал несколько осторожных, кошачьих шагов вдоль высокой стены влево, тщательно простукивая возможный обход тяжёлым каблуком сапога и припасёнными мелкими черепками. Камень. Сплошной, монолитный, надёжный камень — иссечённый ветрами, неровный, но твёрдый, как совесть праведника перед казнью. Ни одного предательского песчаного языка под подошвой. Я вернулся, снова взял Сандру за руку и сжал так, что она тихо поморщилась, но промолчала.

Мы обошли третий вход по самой стене. До боли, до синяков вжимаясь в холодную кладку лопатками и затылками. Я почти буквально исполнил своё недавнее обещание про карачки: мы крались так низко, так согнувшись, словно над нашими макушками навис тяжёлый каменный потолок, густо утыканный ржавыми гвоздями остриями вниз. Чуть выпрямишься — сдерёт скальп.

Уже на самом выходе, перед узким спасительным проулком, я не утерпел и оглянулся. Дёрнул же чёрт, дурная привычка проверять спину. Зверь над аркой лежал всё так же, уложив тяжёлую львиную морду на вытянутые лапы. Стёртое безглазое лицо смотрело прямо в нашу сторону. Ни одна каменная линия не дрогнула, караульная поза не сдвинулась ни на волос. Но под моими саднящими рёбрами вдруг заскреблось дурацкое, ничем не подкреплённое, липкое ощущение, будто нас только что проводили долгим, внимательным взглядом. И проводили — одобрительно. Как сытый, скучающий стражник на воротах богатого дома провожает оборванцев, которые прошли мимо строго по уставу, не дав повода спустить с цепи волкодавов.

И ещё одно, совсем уж дикое, я подумал тогда, пока меня не вытолкнуло в прохладу проулка. Что вся эта мелкая каменная сволочь с отнятыми лицами — и зверь у третьей арки, и резные перья на отбитых весах в центре двора, — это всего лишь рабская, мелкая челядь. Дворня. Прислужники. А настоящий хозяин у них сидит где-то там, в глубине, ближе к свету и выходу. Большой. Очень старый. И у него-то лицо пока ещё на месте.

Остаток мёртвых кварталов мы прошли без особых приключений. Если, конечно, не считать изощрённым приключением сам наш способ передвижения. Я смотрел за двоих до рези, до красных слёз в воспалённых глазах. Слушал за двоих до ломоты в перепонках. Оборачивался на каждый мнимый шорох, на каждое падение песчинки так часто, что к концу улицы шею заклинило намертво, а между лопаток тёк, не пересыхая, холодный вонючий ручеёк пота.

Одно чутьё у нас отняли — и мы тут же, на ходу, стиснув зубы и выругавшись про себя, нашарили взамен другое. Вырастили на месте отрубленного. Те, кто не умеет в этой области быстро искать другую дорогу и менять правила, очень скоро сами становятся дорогой. Утоптанной чужими каблуками.

Раз в полсотни шагов Сандра коротко, но сильно сжимала моё плечо. Это означало: «Жива. Держусь. Считаю». Я в ответ дважды стукал свободной рукой по её ледяным пальцам: «Понял. Идём дальше».

Со стороны мы, надо думать, смотрелись жалкой парой бракованных заводных кукол, у которых заело заржавевшую пружину. Изнутри это была тяжёлая, грязная, без передышки работа на износ.

У последней полуразрушенной стены чёрного города я всё-таки встал и оглянулся. На этот раз — нарочно, назло, в прямое нарушение всех брамовых примет, которые строго-настрого запрещают глядеть на то, что оставил за спиной на плохой тропе. Тёмные ломаные кварталы поднимались за нами уступ за уступом, мёртвыми ярусами карабкаясь к зубчатому венцу на холме. И где-то там, наверху, в самом тёмном сердце, куда живым ходу нет по определению, сидело то, что шептало без дыхания и взвешивало людей без латунных чаш.

Город не сделал нам ничего дурного. Он нас пропустил. Обобрал на один копеечный глиняный черепок да на горсть сорванных в беспамятстве слов, выпотрошил нутро наизнанку, напугал до седого инея на загривке — и пропустил целыми.

И именно это слово, «пропустил», пугало меня сейчас, задним числом, когда можно было выдохнуть, сильнее всего прочего. Пропускают не того, кого не разглядели в пыли под ногами. Пропускают того, кого внимательно взвесили, посмотрели со всех сторон — и почему-то признали покуда негодным для жатвы. Отложили. До другого раза.

Слух вернулся к ней далеко за городом, на втором долгом привале.

Мы выбрались наконец из каменного крошева мёртвых кварталов, отошли на безопасное расстояние и встали в глубокой прохладной тени от чудом уцелевшего куска последней стены. Отсюда уже хорошо различались дальние каменистые гряды, к которым нам предстояло тащиться дальше. Сандра сидела на песке, привалившись спиной к камню, и вдруг резко вскинула голову. По её застывшему, ничего не выражавшему лицу прошла короткая болезненная судорога.

— Ветра нет, — сказала она. Голос был тихий, ломкий, как сухая ветка под тяжёлым сапогом. — А я слышу, как ты дышишь. Марк. Я тебя слышу. У тебя дыхание сбито с ритма.

Я шумно, с хриплым присвистом, выдохнул и привалился к стене рядом с ней. Спина у меня была мокрая насквозь, хоть выжимай куртку.

— Долго меня не было слышно?

— Сто сорок вдохов. — Она ответила сразу, без малейшей запинки, будто только и ждала этого вопроса, перекатывая ответ на языке. — Я считала. Свои собственные вдохи — единственное, что у меня осталось внутри той душной черноты. Вот их и считала. Одно движение груди. Туда и обратно. Сто сорок ровно.

Она помолчала. Опустила голову, пряча лицо в тени. Добавила ещё тише, едва разжимая побелевшие губы:

— Запомни это число, Марк. Вбей себе в башку намертво. Выбей на прикладе, если надо. Если повторится — будешь точно знать, сколько ждать, прежде чем списывать меня в расход и уходить одному. Сто сорок вдохов я глухая, как кирпичная стена. Потом отпускает. Разом.

— «Повторится»? — Я отлепился от стены и сел на песок напротив неё, скрестив гудящие ноги. — Сандра. Что это вообще было? Там, на дворе. Что ты видела?

Она долго молчала. Тонкие, исцарапанные в кровь руки лежали у неё на коленях, и она их разглядывала. По-своему, как привыкла с рождения: водила чувствительными подушечками одной руки по сбитым костяшкам другой, считывая понятный ей одной текст шрамов.

— Я никогда ничего не видела, Марк, — выговорила она наконец, и голос её против воли дрогнул. — С самого рождения. Ни единого жалкого пятнышка света. Мне зрячие много рассказывали — какие бывают яркие цвета, как меняются человеческие лица, когда они врут, какое высокое небо перед грозой. А я сидела в своей темноте и складывала всё это из звуков, из запахов, из тепла и плотности воздуха на коже. А там, под аркой… это было не из звуков.

Она сжала пальцы в кулаки так, что сухо хрустнули суставы.

— Оно пришло целиком. Разом. Ударило в голову и выжгло всё остальное дотла. Двор. Серая выветренная арка. Огромный каменный зверь с пустым, гладким лицом. Ты. Я сразу поняла, что это ты, хотя понятия не имею, какой ты снаружи. У тебя плечи были опущены и напряжены, и ты шёл неровно, тяжело приволакивая левую ногу. А потом песок. Песок, который открывается беззвучной воронкой, как чёрная глотка. Оно было ярче и резче всего, что я могла себе навоображать за все свои двенадцать лет. Да что я тебе тут разъясняю про яркое и резкое. У тебя глаза есть. У тебя так каждый божий день устроен.

Она подняла на меня лицо со слепыми, ничего не отражавшими стёклами глаз.

— Только этот день ещё не наступил. Я видела то, чего пока нет.