— Рассказывай, — еле слышно, с нескрываемым напряжением шепнула Сандра мне в спину, обдав жаром.
Я рассказал — сильно нагнувшись к её лицу, в самое ухо, шевеля одними только пересохшими губами, чтобы не выпустить наружу ни капли звука. Она долго переваривала услышанное в тяжёлом молчании. Потом сказала странное и по-настоящему жуткое:
— Михель когда-то давно говорил: старые люди там, в притонах, спьяну рассказывали — они взвешивают. Кого встретят на своём пути, того и взвесят без лишнего спроса. Сердце кладут на чашу против пера. Лёгкое, чистое от крови сердце — проходи с миром. Тяжёлое…
— Что значит — тяжёлое? — по спине, прямо под натёртым ремнём, побежала неприятная, ледяная струйка пота.
— Он не знал. Никто из тех, чьё сердце оказалось тяжёлым, ни разу не возвращался обратно, чтобы об этом рассказать.
— Утешительно до дрожи в коленях, — я мрачно, исподлобья посмотрел на отбитые, изувеченные чаши над чёрными арками. — А если взвешивать тупо не на чем? Куда они собираются класть это чёртово сердце?
— Вот это меня и пугает сейчас больше всего остального, Марк. Весы без второй чаши не остановятся и не уравновесятся никогда. Прощения не будет. Баланса не будет.
Мы снова тяжело, обречённо помолчали. И в этот самый миг где-то в немыслимой, бездонной и холодной глубине одного из чёрных входов — звук шёл не по воздуху, а прямо из-под каменных плит, отдаваясь в истёртые подошвы ботинок — что-то невероятно длинно, сухо, с протяжным хрипом вздохнуло. Словно под городом ворочались гигантские, усталые мехи. Может, это просто осел древний слежавшийся песок в пустотах. Может, нет. Вездесущий, доводящий до бешенства шелестящий шёпот города на этот одинокий вздох мгновенно притих, забился по щелям, как притихает перепуганный насмерть класс при тяжёлых шагах директора с розгами. И эта внезапная, абсолютная, звенящая тишина сказала мне о местной иерархии жутких хищников гораздо больше, чем вся их изощрённая каменная резьба вместе взятая.
— Идём, пока тихо, — быстро шепнула Сандра, чувствительно толкнув меня в спину. — Тише здесь уже не станет.
Во дворе этот проклятый шёпот оказался куда плотнее и тяжелее уличного — он держался над самыми базальтовыми плитами, клубясь у наших щиколоток, как невидимая ледяная вода, готовая захлестнуть с головой. Но рисунок поведения я уже выучил наизусть: на любой наш неосторожный шум он густел и поднимался, на полнейшую тишину — расходился и опадал. Идущие абсолютно тихо имели крохотный, призрачный шанс пройти неотмеченными.
У меня был секундный, трусливый соблазн плюнуть на всё, развернуться, вернуться назад и петлять проулками до посинения, пока не упадём от жажды. Я мысленно подержал этот вариант в трясущихся руках, взвесил и решительно положил обратно: проулки — это слепая, непредсказуемая темнота на полдня блужданий, с плотным, голодным шёпотом, зажимающим тебя по обе стены. Двор — это всего лишь сотня шагов, при относительном свете и с открытым, видимым глазом отходом. Из двух стабильно плохих, дрянных дорог всегда выбирай ту, где тебе хотя бы видно, куда падать и откуда жрать будут — этому меня никто в приюте не учил, до этой простой, выкованной из страха истины я благополучно дозрел сам, прямо здесь, за углом, обнимаясь со стеной.
— Сто шагов, не больше, — шепнул я, готовясь к рывку. — Идём строго по кругу, вдоль изгиба стены, мимо чёрных входов дистанцию держим не ближе пяти шагов. Я иду первым, ты шаг в шаг за мной, рука на моём плече, хватку не ослаблять ни на секунду. На два щелчка пальцами — замри насмерть. Готова?
Сандра молча, без единого возражения кивнула. Лицо у неё было дежурно спокойное, предельно сосредоточенное — то самое профессиональное каменное лицо, которое она всегда надевала на самую сложную работу. Только тонкие пальцы на моём больном плече легли чуть крепче и жёстче обычного, впиваясь в мышцу. Я был ей искренне благодарен за эту минутную слабость: значит, не одному мне здесь было до одури, до судорог в животе не по себе.
Мы шагнули из-за спасительного угла и вошли в открытый двор.
Идти по этому круглому, вымершему плацу было всё равно что идти по чужому, липкому, не отпускающему кошмарному сну — хотя, казалось бы, куда уж дальше в этой проклятой реальности. Толстые, гладкие плиты полностью глушили наш шаг, но семь высоких чёрных входов словно медленно поворачивались нам вслед — физически не двигаясь, но наваливаясь всем своим давящим, чёрным, немигающим вниманием разом.
Возле каждого проклятого входа я панически, сбиваясь, считал дистанцию и жёстко, до миллиметра держал её: пять полных шагов от стёртого порога, ни на дюйм ближе. Из первого зева несло могильным, пробирающим до костей влажным холодом. Из второго — ничем не пахло, оттуда тянуло мёртвой, абсолютной, звенящей пустотой, и это полное отсутствие всего было в разы хуже любого холода. У третьего входа древняя резьба была богаче и сложнее: прямо над аркой, раскинув мощные лапы, лежал исполинский зверь с могучим телом льва. С человеческим круглым лицом, но без единой черты — лицо было грубо стёрто, начисто сбито тяжёлым зубилом, точно так же, как чаши весов над ним. Покорная караульная поза, напряжённые, готовые к прыжку каменные мышцы, даже без глаз и рта. Лечь на пост ему разрешили, а вот перестать жадно слушать темноту — нет. И от этой слепой химеры тянуло ровно тем же гнетущим ужасом, чем от вырезанного глаза с гирей-слезой и от отбитых чаш: было стойкое, тошнотворное ощущение, будто все эти безмолвные каменные стражи с отнятыми, стёртыми лицами — лишь мелкая, ничтожная, рабская родня кому-то по-настоящему большому, древнему и невероятно дальнему. Кому-то, кто сидит в самой глубине, в кромешном мраке, гораздо ближе к изначальному свету, у самого главного выхода, и у кого лицо пока ещё на своём законном, страшном месте.
Наша петляющая спасительная дорога к проёму шла как раз мимо него — прямо под каменной аркой чёрный песок глубоким языком намело на чистые плиты, и по этому шуршащему, предательскому ковру нам выпадало сделать два обязательных шага. Я наметил их заранее, примерившись глазами до рези в веках: два быстрых, широких шага, и снова беззвучный, безопасный твёрдый камень.
Я ровно держал заданный убийственный темп: пять тихих шагов, контролируемая остановка, напряжённое вслушивание, ещё пять шагов. Невидимый, холодный шёпот тёк за нами по пятам, цепляясь за лодыжки, не отставая ни на дюйм, но пока и не приближаясь вплотную.
Половина двора благополучно осталась за мокрой от пота спиной. Вырезанное каменное перо на ближайших весах смотрело своим остриём прямо на меня, и под его мёртвым, оценивающим взглядом я отчего-то живо вспомнил всё самое мелкое, подлое и нехорошее, что успел сделать за свои скудные двенадцать лет жизни — быстро, сжатым, чётким списком, как перед дверью строгой лекарской в приюте. И украденный у младших хлеб, и жестокие драки в кровь. Хороший, качественный двор. Исключительно воспитательный.
Две трети пути пройдено. Квадратный тёмный проём, в который нам предстояло выскочить и наконец-то выдохнуть, рос на глазах с каждым шагом, и я уже почти позволил себе расслабить сведённые судорогой, ноющие плечи…
Нет. Ничего я себе не позволил. Я даже в самых смелых мыслях не стал формировать опасное слово «получается» — короткая жизнь в областях уже доходчиво научила меня, чем обычно кончается такой дешёвый, необоснованный оптимизм.
Рука Сандры неожиданно исчезла с моего правого плеча.
Вот так просто, обыденно: секунду назад была успокаивающая тяжесть её цепких, знакомых пальцев — и вдруг её нет. Без испуганного вскрика, без судорожного рывка ткани, без единого глухого звука падающего на камень тела. Просто пугающая пустота.
Я крутнулся на месте, инстинктивно выставляя тяжёлое копьё наперевес для отражения удара. Сломанные рёбра дёрнуло тупой, ослепляющей вспышкой боли, ремень перекошенного хитинового лотка окончательно съехал на сгиб локтя, лишая манёвра.
Сандра стояла ровно в трёх шагах позади меня. Она молча, без предупреждения отстала, нарушив строгий строй, а я даже не услышал смены её лёгкого шага, и это было первое из абсолютно невозможного в этот бесконечный день: она не отстаёт от ведущего никогда. Стояла она абсолютно неподвижно, неестественно выпрямившись в тугую струну, руки безвольно опущены вдоль бёдер, бледное лицо чуть приподнято вверх, словно навстречу дождю.
