У парня с копьём на поясе висела фляга. Пузатая, сшитая из толстой кожи, застывшая в стекле вместе с ним на глубине в ладонь от поверхности. И по тому, как она оттопыривалась — круглая, тугая, без единой вмятины, — я готов был спорить на свою правую руку: она полная до краёв. Он донёс сюда свою воду и не успел сделать ни единого глотка.

Двадцать жалких глотков у нас на троих. Ариана тает на глазах, бледнеет с каждой прошедшей минутой. А тут, прямо под ногами, чужая фляга, и до неё рукой подать.

Делать этого категорически не следовало. Я знал это нутром. Каждая жилка кричала благим матом: не трогай. Но жажда — дрянной советчик, а я двое суток толком не пил, отдавая свою крошечную долю раненой девчонке. Во рту пересохло так, что язык присох к нёбу.

— Марк, — предостерегающе сказала Сандра. Она не видела, куда я смотрю, зато отлично слышала, как я перестал дышать.

— Погоди. Тут вода. Целая фляга.

Я медленно опустился на колено. Достал из-за пояса костяной резец жильца — тот самый, что таскал ещё с дома-храма, — и осторожно ковырнул стекло прямо над флягой. Резец с мерзким скрипом скользнул, не оставив на поверхности даже царапины. Гладь была твёрдой, как гранит, и холодной той страшной, нездешней стылостью. Я налёг всем весом, скрипя зубами. Ничего. Даже стеклянной пыли не поднял.

Тогда я сделал величайшую глупость в своей недолгой жизни. Позвал тьму — самую малость, только чтобы поддеть край, пустить трещину.

Тьма откликнулась резкой болью в груди, как и обещала. Но не только болью. Под моей ладонью стекло вдруг потеплело. Ожило. Оно потянуло — мягко, ласково, неотвратимо. Потянуло мою руку в себя, вниз, к вмороженному парню, будто узнало во мне такого же и гостеприимно звало присоединиться.

Ладонь ушла в гладь по запястье, как в растопленный тёплый воск. Ещё миг — и засосало по локоть. Стекло не жгло и не резало. Оно принимало. Обволакивало.

Я рванулся назад с таким диким звериным хрипом, что опрокинулся на спину, больно ударившись затылком. Выдрал руку силой. Она вышла целой — только кожа на ладони и запястье была содрана докрасна и саднела так, будто её щедро вываляли в жгучей крапиве. Стекло за спиной немедленно застыло. Снова стало гладким и твёрдым, словно ничего и не было. Ни следа.

Я сидел на заднице посреди стеклянной равнины, баюкал ободранную руку и тихо, от души, грязно матерился.

— Живой? — ровно спросила Сандра.

— Живой. Дурак, но живой.

— Что там было?

— Вода. — Я тяжело поднялся, отряхиваясь, злой на себя до трясучки. — Чужая вода под стеклом. Полез доставать. А оно меня чуть не забрало вместо неё.

Вот тебе ещё одно правило этого места, водник. Задаром выучил, очень дёшево отделался. Скажи спасибо. Тут ничего не берут силой. Кто потянулся урвать чужое, схватить что полегче да побыстрее, тот и ляжет рядом, под гладь, новой тёмной кляксой. Стекло кормится спешкой и жадностью без разбору. И оно очень терпеливое — подождёт, пока ты сам протянешь к нему жадную руку.

Я больше не смотрел под ноги. Совсем.

К привалу — если можно вообще назвать привалом дрожкую лёжку на голом чёрном камне — фиолетовые молнии над грядой стали бить чаще и злее.

Здешнего утра, конечно, никакого не было. Просто зарницы разгорелись гуще, и стекло под ними раскалилось, задышало в лицо сухим, выматывающим жаром, погнало дрожащее марево. Оно копило этот бледный свет, как жестяная крыша копит полуденный зной, и отдавало обратно — так, что во рту мигом пересохло, а губы стянуло жёсткой коркой.

Вот тебе и вода. Тут не то что твари — само стекло вытянет тебя досуха, дай только срок.

Я усадил Ариану обратно к камню, в жидкую, куцую тень выступа, и заставил выпить ещё пару глотков. Она не спорила. И вот это пугало меня больше всего на свете. Ариана Сольвей, девчонка из старого дома, которая никогда ни о чём не просила и всегда предлагала сама, теперь просто безропотно брала флягу и пила. Потому что сил на споры у неё больше не было.

Я перемотал ей повязку, с треском оторвав от подола собственной рубахи полосу почище. Под пропитанной кровью тканью рана выглядела скверно. Края набрякли, разошлись, кожа вокруг стала злого, воспалённого багрового цвета. Пахло горячим мясом и солоноватым гноем. Тут нужен был нормальный лекарь. Чистые бинты, вонючие лечебные мази, иголка с ниткой. Всё то, что можно было спокойно купить за тридцать пять крон, от которых я так гордо и тупо отказался нынче утром над дохлой царской тушей.

Я отмахнулся от этой мысли. Толку от неё сейчас — как от прошлогоднего снега.

— Не смотри так, — тихо сказала Ариана, не открывая глаз. — Я твой торг слышала. И всё правильно ты сделал. Взял бы его кроны — и мы бы уже шли за ним следом, в его своре на поводке. А там я бы долго не протянула. Светоносцев Эрик бережёт ровно до тех пор, пока они светят.

— Помолчи. Береги дыхание.

— Слушаюсь, командир, — прошелестела она, и я услышал в этом слабую тень её прежней злой насмешки.

Живая ещё. Огрызается. Уже хорошо.

Сандра сидела чуть поодаль, лицом к равнине. Не смотрела, конечно, но развернулась туда всем телом, как разворачиваются к тому, от кого каждую секунду ждут удара. Я подсел к ней, сунул флягу в руки. Она отпила свой ровный, размеренный глоток.

— Двадцать, — обронила она, вернув бурдюк. — Двадцать осталось. Марк, до молний сколько идти?

— Не знаю. Много. День, два. Через него. — Я не стал врать. Она вранья не терпела, слышала его насквозь своими незрячими ушами. — Воды не хватит, если тянуть.

— Значит, тянуть нельзя.

— Значит, нельзя. А спешить — тоже нельзя. Ты слышала, что я про этих, вмороженных, сказал. — Я кивнул на поле застывших фигур. — Кто спешит — тот идёт под стекло.

Сандра помолчала. Потом проговорила тихо, ровно, своим суховатым голосом, от которого почему-то всегда становилось чуть спокойнее:

— Значит, пойдём небыстро, но не встанем. Слепые так и ходят, знаешь. Не бежим и не стоим. Нащупал — шагнул. Мне тут привычнее, чем тебе, зрячему. — Она чуть повернула ко мне лицо. — Я всю жизнь так живу. Не первая на пороге, зато живая.

Я криво хмыкнул. В её словах была злая, непрошибаемая правда. Всю дорогу по этим пескам я привык, что я — глаза и клинок, а девочки прячутся за спиной. А тут выходило, что вперёд надо пускать того, кто умеет ждать и щупать каждый дюйм, а не того, кто умеет первым бить наотмашь. И это была не Сандра. И не я, если честно. Я-то как раз всю свою жизнь бежал на крик, ни разу не спросив, кто кричит.

Я откинулся затылком на горячий камень и позволил себе на одну минуту закрыть глаза. Долг под рёбрами тлел ровным, ноющим жаром. Бедро дёргало. Содранные на руке костяшки нещадно саднило. Стандартный набор сироты. Можно жить.

А потом Сандра рядом коротко, резко втянула воздух сквозь зубы.

— Марк.

Я распахнул глаза.

Каменная голова на горизонте больше не смотрела в ту точку, где мы первоначально вышли на стекло. Она повернулась. Медленно, тяжело, с той убийственной неспешностью, с какой ворочается скала, — но повернулась. И теперь смотрела точно на наш камень. На нашу жалкую куцую тень под выступом. На меня.

Я не видел, как она двигалась. Я весь день не сводил с неё глаз — и не поймал ни единого мига движения. Она просто была повёрнута туда, а стала повёрнута сюда. Между этими двумя мгновениями лежала целая пропасть, в которую не пускали ни мой напряжённый взгляд, ни моё хвалёное чутьё.

И тяжёлые каменные веки медленно, будто через силу, опустились и снова поднялись. Один раз. Спокойно и неотвратимо. Как опускает веки человек, который наконец разглядел то, что долго искал, — и окончательно убедился.

Меня взвесили.

Отсюда, через всю стеклянную равнину, не сходя с места, не задав ни единого вопроса. Пока я приглядывался к вмороженным беднягам и прикидывал, как бы половчее прошмыгнуть мимо, эта каменная тварь уже сняла с меня мерку — всю, до самого грязного донышка. Она знала обо мне больше, чем я сам о себе решался знать. И теперь просто ждала, когда я доберусь до неё сам, чтобы услышать вслух то, что ей и так уже было известно.