— Мёртвое, — наконец сказала она. Её лоб прорезала глубокая морщина. — Совсем. Ни шороха, ни отзвука. Я такого ещё никогда не слышала. Даже в мёртвой лощине что-то дышало под ногами. А тут — как в наглухо закрытом гробу.

Она отняла руку, торопливо и брезгливо вытерла ладонь о штанину, будто прикоснулась к гниющей дохлятине.

— Мне это стекло не нравится, Марк.

— Мне тоже.

— И свет тут гулять будет, — добавила она, коротко мотнув головой в ту сторону, где Ариана слабо возилась с проклятой повязкой. — Стекло. Любую искру растащит по всей округе, как по зеркалу.

Умная девочка. Дошла до того же, до чего и я, только чуток быстрее.

Я присел на корточки рядом с Арианой и сказал прямо, без лишних расшаркиваний:

— Свет больше не поднимаешь. Совсем. Ни искры, что бы ни случилось.

Она посмотрела на меня больными, запавшими глазами и всё поняла ещё до конца фразы. Ариана Сольвей была из старого дома, где детей с колыбели учат читать между слов и не задавать лишних вопросов.

— Меня тут видно, — не спросила, а констатировала она.

— Тебя тут видно с любого края. Ты одну искорку поднимешь — и вся округа, и вон тот каменный красавец на горизонте, и всё, что прячется по глубоким щелям, увидят точнёхонько, где мы сидим. Ты у нас теперь не фонарь. Ты у нас — маяк для всех желающих сожрать нас на ужин. — Я попытался ободряюще усмехнуться, но губы слушались плохо, вышла кривая гримаса. — Так что придётся тебе побыть просто раненой девчонкой. Уж извини. Никакого геройства.

— Всю жизнь мечтала, — пробормотала она и слабо, через силу, улыбнулась. — Только светить и умею. И вот на тебе.

В том-то и была главная, самая злая насмешка. На всей изнанке её свет был самым дорогим, что у нас имелось в запасе: он и пространственные врата открывал, и тварей слепил, и путь показывал. А здесь, на этом проклятом зеркале, он превращался в удавку на нашей же собственной шее. Оружие, которым нельзя воспользоваться, потому что первым же выстрелом убьёшь себя.

— Тогда пойдём тихо, — сказал я, с кряхтением поднимаясь на затёкшие ноги. — Медленно и тихо. Кто тут будет спешить — тот плохо кончит.

Я ещё не знал, до чего был прав. Но узнал очень скоро.

Мы двинулись вдоль кромки, забирая стороной, двигаясь на ощупь, жадно приглядываясь к равнине. Я терпеть не мог сунуться в открытое место, не оглядев его со всех сторон. Ариана шла медленно, тяжело опираясь на моё плечо, вцепившись в куртку так, что у неё побелели костяшки пальцев. Сандра держалась справа, ведя свободной ладонью по воздуху, как по невидимой стене, и каждый шаг ставила с выверенной осторожностью крадущейся кошки.

Стекло под ногами было не везде чистым.

Сначала я подумал, что это просто глубокие трещины или мутные пузыри — огромные тёмные пятна, вмороженные в толщу под гладкой поверхностью. Мы подошли ближе, я пригляделся, моргнул, не веря глазам, и встал как вкопанный.

Это были люди.

Под стеклом, на разной глубине, застыли человеческие фигуры. Не голые кости, не сгнившие тела — целые люди, как есть, в дорожной одежде, с волосами, с зажатым в руках оружием. Их залило оплавленным стеклом, как мелких мух заливает древесной смолой. Они так и остались там, где стояли в свой последний миг.

Один был совсем близко к поверхности — в двух ладонях подо льдом глади. Я мог ясно разглядеть каждую морщинку на его лице, каждую пору. Молодой парень, ходок, с потрёпанной холщовой котомкой за плечами и коротким копьём в крепко сжатой руке. Он рванулся вперёд. Это читалось во всём: в резко выброшенной ноге, в перекошенном криком рте, в том, как он отчаянно тянул свободную руку к чему-то впереди. Бежал со всех ног, не жалея дыхания. И прямо на бегу его вморозило в стекло, будто он влетел с разгона в невидимую стену и та мгновенно, за один удар сердца, затвердела вокруг него.

— Что там? — Ариана напряглась, вцепившись мне в плечо ещё крепче. — Марк, что?

— Погоди.

Я осторожно присел над вмороженным, стараясь не касаться поверхности. Поднял глаза дальше и похолодел так, что свело живот. Их было много — десятки, может, сотня. Целое поле застывших людей прямо под нашими ногами. И у всех была одна и та же поза. Все они спешили. Все бежали, тянулись, рвались вперёд — к чему-то, что было им дороже осторожности. Кто-то замер с открытым ртом, будто в спешке выкрикивал ответ. Кто-то протягивал сжатую в кулаке горсть — то ли монеты, то ли что подороже. Седой, крепкий старик застыл на полушаге, вскинув худую руку к чёрному небу, — не то грозил кому-то невидимому, не то молил о пощаде.

А у самой поверхности лежал навзничь мальчишка. Младше меня на пару лет. Тощий, нескладный, стриженый под ноль, в драной казённой рубахе — точь-в-точь загонщик из тех, что ублюдок Эрик гонял на убой ради лишних монет. Рот мальчишки был распахнут в немом вопле. Стекло навсегда остановило этот крик на полуслове и держало так, должно быть, не одну сотню лет.

Я долго не мог отвести от него глаз. Дыхание перехватило. Он тоже куда-то бежал. Спешил успеть. И успел — только совсем не туда, куда рассчитывал.

Сандра бесшумно опустилась на колени рядом со мной. Снова прижала ладонь к стеклу прямо над искажённым лицом парня. Долго слушала, чуть склонив голову набок, словно пытаясь разобрать тихий шёпот. Потом медленно, страшно покачала головой.

— Пусто, — сказала она чужим, сдавленным голосом. — Марк, я не слышу их. Понимаешь? Совсем ничего. Мертвец — он всё равно звучит, хоть тихонько, хоть отголоском. Мёртвое всегда носит в себе старое. В домах мёртвых их всегда было отлично слышно. А эти…

Она сглотнула так громко, что я вздрогнул.

— Их там нет. Тело есть. А человека — нет. Как будто его выскоблили изнутри кривым ножом.

Меня продрало ледяным потом от макушки до пят. И не потому, что она сказала такую жуткую вещь. А потому, что я это чувствовал сам, своей собственной тьмой, — только не знал, как правильно назвать, пока она не произнесла вслух.

Я работал с «здесь». С самим присутствием. Моя тьма позволяла убрать его, спрятать, размазать по углам. Я умел сделать так, чтобы меня не было там, где я стою. И сейчас, склонившись над этим вмороженным парнем, я нутром узнавал знакомую, чисто сработанную чужую работу.

Из него вынули «здесь». Начисто. Выпотрошили.

Осталась пустая оболочка — руки, лицо, дешёвое копьё, — а того, что делало его им, того, что откликается, помнит, боится и дышит, — не осталось. Его не убили. Не сожрали. Его вычеркнули. Как я когда-то вычеркнул из себя шестьдесят восьмого на заставе, сунув его номерок учётчику, — только там ушёл один человек из моей памяти, а тут человека выскоблили из самого мира. Дочиста. Без следа.

Я узнал эту руку. Родную. Мою собственную. Только в тысячу раз сильнее.

— Они спешили, — сказал я вслух, хрипло, больше себе, чем замершим девочкам. Поднялся, обвёл тяжёлым взглядом поле застывших бегунов. — Все до одного. Смотрите. Бежали, кричали, совали кому-то плату. Торопились проскочить.

Я коротко кивнул на далёкую каменную голову.

— Мимо него. И вот чем это кончилось. Он их не сожрал. Он их стёр. За то, что торопились.

— За то, что бежали? — не поняла Ариана, её голос заметно дрогнул.

— За то, что отвечали не думая.

Я сам не знал, откуда это знание во мне взялось. Знал, и всё. Как знаешь, что огонь жжётся, ещё не сунув в него руки.

— Он о чём-то спрашивает. А кто отвечает наспех, лишь бы поскорее отвязаться и проскочить, — того он и заносит сюда. Под стекло. Насовсем.

Тишина вокруг нас сгустилась. Стала плотной, как мокрый войлок. Даже Ариана перестала шумно дышать сквозь зубы.

Я снова посмотрел под ноги, на молодого ходока с копьём. Он был чуть старше меня. Наверное, тоже думал, что он умнее всех. Что проскочит, срежет путь, обхитрит судьбу. Быстрый, ловкий, лёгкий на ногу.

Быстрый. Лёгкий. И его тут больше нет.

Вода не давала мне покоя всё то время, пока я разглядывал вмороженное поле.