Учётчик смотрел не мне в глаза. У него и глаз-то не было на этой птичьей, уродливой башке, туго обтянутой сухой серой кожей. Он смотрел мне на грудь. Точнее, его слепое, равнодушное, тысячелетнее внимание было приковано к грязному сальному шнурку, спрятанному под пропотевшей, залитой кровью рубахой.

Туда, где висели пять жестяных номерков.

И я понял, чьё именно имя ему нужно.

Не моё. Своё имя приютский сирота бережёт пуще глаза потому, что оно у него одно, и то казённое. Забрать его — всё равно что кожу заживо снять. Нет, тварь с каменной табличкой хотела чужое. Одно из четырёх, которые я своими руками снял с чужих мертвецов. Те самые гнутые жестянки, что я волок на своей шее через всю пройденную изнанку, таскал на себе эту тяжесть, потому что больше нести её было некому. Как нормальные люди таскают на себе память о родне, обереги или кресты — так я таскал память о мертвецах.

Сперва я попробовал по-простому. По-тупому, если честно. Как всегда пробует человек, выросший в приюте, когда у него хотят забрать последнее, что у него осталось. Когда тебя прижимают к облезлой стене и говорят «отдай» — ты бьёшь первым, а думаешь уже потом, вытирая разбитые костяшки.

Я ударил его.

Тяжёлый кхопеш сам пошёл вверх. Я ещё только замахивался, ещё только переносил вес на здоровую ногу, и уже понимал, что это дурная, пустая затея. Но тело привыкло. За последний час оно намертво привыкло решать все возникающие вопросы бронзой поперёк глотки. Мышцы скрутились в тугую пружину, рука выбросила тяжёлый изогнутый клинок по широкой дуге. Бронза со свистом рассекла сгустившийся воздух, метя прямо туда, где у этой твари должна была быть тонкая сухая шея под клювом.

И прошла насквозь.

Не было влажного, сытого хруста разрубленной кости. Не было плотного, отдающего в плечо сопротивления разрубленного мяса. Не брызнула густая чёрная дрянь. Кхопеш просто провалился в пустоту. Будто я рубанул столб густого дыма или утренний туман. Меня от собственного размаха и дикого рывка швырнуло вперёд, прямо на стилос. Я едва устоял, глубоко вспахав пятками чёрный песок, и тут же раненое бедро отозвалось такой острой, злой болью, что у меня потемнело в глазах. Словно внутрь рваной раны засунули раскалённый железный гвоздь и с хрустом провернули.

Учётчик даже не моргнул. Не отшатнулся. Не качнулся назад.

Стилос в его костлявой руке не сдвинулся ни на миллиметр. Он просто стоял и смотрел на меня сверху вниз, чуть склонив свою гротескную птичью голову, и терпеливо ждал, пока я закончу махать железом, как малолетний идиот с деревянной палкой.

В нём нечего было резать.

Опять. Снова та же дрянь. Как у того проклятого чёрного подола, когда я в отчаянии тыкал в него длинным копьём, а остриё раз за разом уходило в чёртово ничто. Есть на этой изнанке твари, у которых нет тела, чтобы его проткнуть, изрубить или порвать. Они как тени. Как въедливый зимний холод. Как сама бездонная пустота. Я их уже встречал. Мог бы, дурак, и запомнить, прежде чем размахивать клинком.

Ладно. Бронза тут — пустой звук. Железом с ним не договориться.

Я инстинктивно потянулся к темноте в собственной груди. Привычным, въевшимся под кожу усилием, отточенным на чужих смертях, попытался вытащить тьму наружу, накрыть нас троих плотным непроницаемым колпаком, спрятать, раствориться в тенях и проскользнуть мимо него…

И осёкся, не дойдя. Пальцы сами разжались на рукояти, кхопеш опустился, тяжело ткнувшись остриём в песок.

Тоже ведь выучил. Буквально час назад выучил, и тоже заплатив за науку собственной кровью. Тьма прячет то, как ты выглядишь. Она отводит живые глаза. Но этот хмырь в рваном пыльном балахоне не смотрит глазами. Он считает.

Он считает объёмы. Занятые места в пространстве. Накрой я нас всех чёрным куполом хоть в три слоя, хоть в десять — он всё равно безошибочно увидит три лишних, неучтённых единицы в своём вечном гроссбухе. Тьмой от бухгалтерии не спрячешься. Я это уже проверил на трёх слепых слугах, которых не заметил в темноте, и за эту ошибку мы чуть не расплатились разорванными глотками.

Значит, бежать.

Я медленно повёл глазами. Как загнанный в угол дворовый пёс, судорожно ищущий, куда вцепиться клыками или куда прыгнуть.

Прорехи не было. Та самая брешь, в которую мы с таким отчаянным, кровавым трудом прорубились, сомкнулась. Огромные слуги стояли плотным, непроницаемым кольцом. Плечо к плечу, туша к могучей туше. От них несло многовековой пылью, затхлостью, чем-то сухим и давно неживым. На их огромных, бугристых руках, вытянутых вперёд, лежали спящие дети — аккуратно, неподвижно, словно сложенные в поленницу сухие поленья.

Сзади — бесконечная река таких же слепых слуг. Колонна без начала и конца, тяжело шагающая в такт монотонному глухому удару.

По бокам — непробиваемая стена из мёртвой плоти.

А впереди — он. Учётчик.

Бить его некуда. Прятаться не от чего — он нас уже давно посчитал, взвесил и выписал счёт. Бежать незачем — он просто дождётся. Умение ждать было его сутью, его единственным ремеслом. Он стоял тут на переправе тысячу лет, считал и ждал, ждал и считал. У него в запасе была вечность. У нас — только фляга с водой на самом дне.

Бить нечем. Прятаться бессмысленно. Бежать некуда.

Оставалось платить.

— Сандра, — сказал я хрипло, не поворачивая головы, не смея отвести взгляд от птичьего клюва. Голос скрипел, пересохший от бешено колотящегося в груди сердца и скрипящего на зубах песка. — Что он такое? Ты его слышишь?

Она молчала. Молчала так долго, что ожидание стало тягучим, густым, как чёрная смола. Я спиной чувствовал, как она замерла, вцепившись тонкими пальцами в мою изодранную куртку. Как она вытянулась в струну, пытаясь вслушаться в того, у кого нет ни стука сердца, ни дыхания, ни малейшего шороха шагов. В абсолютную, звенящую тишину. В пустое место, которое ровным голосом требует дань.

— Я его не слышу, — наконец прошептала она. Голос у неё дрожал, был тонкий, ломкий, словно натянутая нить. — Совсем. Абсолютно глухо. Как тот чёрный подол. Но… Марк…

Она запнулась, судорожно переводя дыхание.

— Дай мне поглядеть. Я вызову. Я погляжу, что именно он берёт. Взвешу его суть.

— Цена, — отрезал я глухо, словно камнем припечатал.

Я знал её цену. Знал, чем она расплачивается за свой зрячий сон. Глухота. Она потеряет слух на сотню тяжёлых вдохов, а то и на две. Останется беззащитной, отрезанной от мира, замкнутой в немой раковине в месте, где каждый шорох — это граница между жизнью и смертью. В месте, где звук крадущейся твари нужно услышать за десять шагов, иначе лишишься головы.

— Знаю, — ответила она коротко, без малейшей жалобы или дрожи. Словно бросила медную монету на прилавок кабака. — Молчи. И считай за меня.

Её тонкие пальцы до хруста впились мне в левое плечо, чтобы не упасть, и она ушла в свой сон. Прямо там, на ногах, повиснув на мне мёртвым, тяжёлым грузом, отключившись от реальности.

Раз. Два. Три. Четыре.

Я считал её неровные вдохи про себя и изо всех сил держал её обмякшее тело, перенеся весь свой вес на здоровую ногу. Тяжёлый бронзовый кхопеш всё так же неумолимо тянул правую руку к земле, левой я крепко прижимал Сандру к себе. От неё пахло пылью, кислым потом и глубоко въевшимся в кожу страхом.

А учётчик смотрел на мою грудь.

Терпеливо. Бесстрастно. Ему некуда было спешить. У него не было смен, не было начальства с секундомером, не было расписания, по которому нужно отчитываться. Он стоял тут тысячелетиями, вслушиваясь в стук колотушки, и если нужно, простоит ещё столько же, ожидая, пока я созрею и отдам плату.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Сердце Сандры отчаянно колотилось о мои рёбра, пробиваясь сквозь ткань. Оно частило, сбивалось с ритма, билось как птица, запертая в тесной клетке и ломающая крылья о прутья. Я стиснул зубы так, что заскрипела челюсть. Раньше она выныривала из своих видений быстрее. Намного быстрее. Видать, то, что она сейчас пыталась разглядеть в своём вязком, слепом сне, совершенно не желало показываться. Будто она вглядывалась в мелкий, давно стёртый почерк в кромешной, непроглядной темноте, вытягивая крупицы страшной правды из самой пустоты.