К обеду посыпались звонки иного характера. Вкладчики, партнёры, люди, что годами держали в «Периодике» и деньги, и доброе имя, заводили разговор издалека, вежливо, но за обходительностью сквозило одно и то же. Крепко ли стоит дом дэ Фуэго, и не пора ли пересмотреть прежние договорённости.

Этого Тайрон и боялся. Газета живёт на доверии, а доверие пугливо. Стоит публике зашептаться, что у самого взыскательного издателя страны сын опозорил фамилию и оставил калекой ни в чём не повинную женщину, и вчерашние союзники бочком тянутся к выходу.

К чести Тайрона, врасплох его не застали. Он давно прикинул, что разрыв с дэ Пересами выйдет недешево, и встретил первые удары собранным. Отвечал ровно, сыпал цифрами, гасил тревогу, и тянул время там, где не был уверен до конца.

Паниковать он не собирался. Спешить тоже было некуда. Тайрон решил выждать и поглядеть, как далеко зайдут охотники. Кто бьёт сгоряча, тот рано или поздно подставляет бок, а ждать он умел лучше многих.

Юридический отдел он поднял тем же утром. Велел разобрать каждую статью по косточкам и пометить, где газетчики переступили черту, где клевета, где залезли в чужую частную жизнь, где оплаченный заказ выдали за беспристрастную заметку. Бумаги множились, ложились в папку, и папке этой со временем предстояло превратиться в увесистую дубину.

Отдельно он пустил людей по следу самих дэ Пересов. Травля сына и семьи даром им не пройдёт. Если выйдет доказать, что наследник из одной лишь мести оплатил кампанию против корпоративного дома, это уже не светская грызня, а основание, с которым не стыдно идти и в суд, и к людям повыше. Удар Уго Тайрон намеревался вернуть с лихвой.

Оставалось последнее, самое скользкое.

Корень всей шумихи уходил на год назад, в ночь, когда пьяный Виктор покалечил женщину на тротуаре. Тогда дело удалось уладить. Заметал следы не сам Тайрон, а Эмануэль. Брат всегда улаживал подобное тихо и чисто, на то у него и сноровка. Кому, как не ему, теперь знать, насколько надёжно зарыты концы и откуда вдруг потянуло гнилью.

Тайрон вдавил клавишу селектора.

– Свяжитесь с моим братом, – велел он. – Передайте, что я жду его. Сегодня.

– Будет исполнено, сеньор, – отозвался ровный женский голос.

Он отпустил клавишу и выдвинул нижний ящик стола. Под папкой с действующими договорами лежала другая, потолще и без надписи. Тайрон достал её, взвесил на ладони и раскрыл.

Отчёты по «Косталь Инверсьонес». Столбики, что упрямо не сходились с заводскими, подрядчики, которых никто в глаза не видел, поставки, которых не было. С тех пор как заводик на Корсе ни с того ни с сего начал приносить прибыль, прежние убытки заиграли совсем иными красками.

Брат представлял его слепым и крепко в том ошибся.

Он закрыл папку, но убирать не стал, оставил перед собой, поверх вороха чужих газет.

Эмануэль улаживал аварию год назад. Эмануэль доил завод не один год.

Кажется, пришло время поговорить.

К ночи дом затих, и я засел в кабинете с газетами. Их набралось столько, что хватило бы растапливать камин неделю кряду.

Читать всё это было занятием для любителя себя помучить, но я читал. Хотел знать в лицо то, чем меня бьют.

За пару дней история обросла мясом и расползлась повсюду. Поминали меня уже не одни бульварные писаки, подтянулись и солидные издания, до того брезговавшие сплетнями. Где‑то судили строго, где‑то снисходительно, кто‑то лепил карикатуру, кто‑то прятал яд за обтекаемым слогом, но к одному сходились все. Младший дэ Фуэго мразь, каких поискать.

К мелочи я притерпелся. Тело набедокурило, спорить глупо, да и стара как мир песня про загулявшего маменькиного сынка, не нова даже в этом сонном краю.

Но одно не отпускало.

С полосы смотрела женщина в кресле‑каталке. Верона Руис, продавщица цветов, которой пьяный наследник год назад переехал ноги и укатил в ночь, даже не притормозив.

Она рассказывала, как жила до и как существует после, как по утрам её перекладывают в кресло чужие руки. Ни разу не помянула мою фамилию в сердцах, а читатель сам дорисовывал негодяя. Чисто сделано.

В прошлой жизни я вытаскивал репутации и погрязнее. Топил соперников, отмывал проштрафившихся министров, гасил скандалы, от которых несло на весь город. Ремесло знакомое до зевоты. Но там, где есть живая жертва, да ещё в кресле, да ещё такая, что не брызжет слюной, а тихо доживает свой век, любой ответный выпад по газетам лишь подбросит им дров. Тронь её хоть словом, и сам обратишься в чудовище из её рассказа.

Откупиться, сунуть денег и тем заткнуть рот? Так это и есть признание вины. Покаяться через ту же прессу, голосом исправившегося наследника? Фальшь, в которую не поверит и младенец.

Я отложил газету и потёр переносицу.

Чудно всё складывалось. Виноват не я, ноги той женщине поломал прежний хозяин этого тела, пока я ещё сидел в своём кабинете. А расхлёбывать мне. И, что занятнее всего, бросить как есть рука не поднималась. Даже не из страха за репутацию, а как‑то иначе. Сидит в кресле живой человек по вине того, чьё имя я ношу, и деться от этого некуда.

Газетную войну так не выиграть. Помочь могло одно, разобраться с самой женщиной, лицом к лицу, и по‑человечески. Минуя и юристов, и газетные полосы.

С тем я и уснул, благо думать на свежую голову всегда выходит толковее.

Утром меня отыскала Мария. В руках она держала тонкую папку, а на лице плохо пряталось торжество.

– Накопала, – она опустилась напротив и раскрыла папку. – Верона Руис, тридцать один год. После аварии перебралась из центра на дальнюю окраину Фаворы, снимает комнату вместе с младшей сестрой. Сестра при ней и сиделка, и кормилица, тащит обеих на жалованье швеи.

– А деньги? – подал голос я. – Семья ведь откупилась.

– Откупилась, и щедро, разом и сразу, – Мария качнула головой. – Только всё растаяло. Операции, лечение, кресло, потом долги по новой. Сейчас перебивается с хлеба на воду.

Картина выходила паршивее некуда. Тело наследило, родня замяла, сунув денег, а дальше женщину бросили тащить в одиночку. Дёшево и сердито, в духе этой семейки.

– И вот ещё что любопытно, – Мария понизила голос и подалась ближе. – Несколько дней назад к ней захаживал один человек. Назвался журналистом, выспрашивал про аварию. Соседка его приметила, говорит, улыбчивый такой, одет вроде заезжего туриста, а зубы белые‑белые, прямо фарфоровые.

– Адрес есть?

Мария кивнула и пододвинула ко мне сложенный листок.

Фавора, дом дэ Фуэго

Газеты Бланка нашла в малой гостиной, где их оставил кто‑то из прислуги. Дом гудел третие сутки, и не понять, что стряслось, было сложно.

В доме пахло срезанными цветами, которые меняли в вазах каждое утро, заведенный порядок не сбивала даже семейная гроза.

Про Виктора писали гадко и помногу. Бланка проглядывала полосу за полосой, и каждая жалила больнее предыдущей.

В одной заметке речь зашла о Катрин. О том, как невеста младшего дэ Фуэго прибрала жениха к рукам. Как опоила вином мальчишку, едва тому минуло семнадцать, и наутро он очнулся почти женатым на холодной красавице с севера, что спала и видела себя в корпоративной семье.

Пальцы у Бланки похолодели. Эту историю в доме знали единицы и пересказывали разве что шепотом, за плотно прикрытой дверью. А она сама, дура, однажды выложила её Уго. Лежали поздним вечером, он был ласков, как умел быть ласков в свои редкие добрые дни, выспрашивал про родню, и она, разомлев от короткого затишья, выболтала всё. И про Катрин, и про то, как та окрутила брата.

Газета повторяла её давнюю болтовню почти слово в слово. Принести это газетчикам, кроме Уго, было некому.

И тут до неё дошло.

Не конкуренты, не дурная слава Виктора. Уго. Разбитый нос, отозванная свадьба, позор перед всей родней, он копил обиду и теперь сводил счёты, бил по брату всем, что успел повытягивать из неё за месяцы помолвки. И решил через него посильнее навредить семье.