Назад в Фавору мы вылетели уже днём. Корса проводила нас солнцем, а меня накрыло похмелье в лучшем виде. Голова раскалывалась, во рту пересохло, и ровный гул двигателей бил по вискам.

Катрин с Хавьером сидели свежие, будто и не пили вовсе. Мета умеют разгонять кровь и выводить любую дрянь из тела, алкоголь им нипочём. Я сидел, ворчал и тихо завидовал. Мой талант на такое не тянул, и похмелье я отрабатывал честно.

В дом Тайрона мы добрались к вечеру. Первым делом я залез под душ. Горячая вода согнала часть мути, и к вечеру я кое‑как собрал себя обратно.

По обыкновению спокойный дом ожил. Тайрон не соврал насчёт небольшого приёма. Гостей съехалось немного, но публика подобралась весомая. Близкие друзья семьи, пара чиновников и несколько глав корпораций, все с женами. Пахло дорогим парфюмом и сигарами, под высоким потолком плыла негромкая струнная музыка, лакеи разносили шампанское.

Катрин шла рядом, снова застегнутая в броню светской дамы. Я кивал направо и налево, жал руки и думал, что вчерашний фонтан был куда веселее всего этого лоска.

Вскоре ко мне подошел грузный мужчина в годах, с гладким лицом и цепким взглядом. Улыбался он добродушно, но глаза смотрели иначе.

– Эстебан Молина, – представился он и протянул руку.

Имя я узнал. Это один из тех людей, перед кем в городе открываются любые двери.

– Ай‑яй‑яй, молодой человек. – Он покачал головой с напускным укором. – Наслышан о ваших похождениях. То в фонтанах купаетесь, то фонды топите. Зачем же выручку пенсионного фонда обвалили? Денто на вас в открытую кивает.

– Это всего лишь бизнес, – я пожал плечами. – А фонд надо отдавать в руки тем, кто умеет им распорядиться. Раз выручка просела, значит доверили не тем.

Дон Эстебан хмыкнул и одобрительно качнул головой.

– Верно мыслите, молодой человек.

Неожиданно раздался звон бокала и вилки. Тайрон, вышел в центр зала.

– Благодарю всех, кто смог приехать. Прошу прощения, что оповестил вас накануне. Прием сегодня по случаю помолвки. Скоро дома дэ Перес и дэ Фуэго породнятся!

Свету это подавали как союз двух фамилий. Что вырос он из проигранной войны, за бокалами вслух не говорили.

– За молодые семьи, – Дон Эстебан поднял бокал.

Я чокнулся, и шампанское ударило в нос холодными пузырьками.

Вскоре Эстебан откланялся, а Катрин отошла поздороваться с кем‑то из гостей. Я хотел было перевести дух на балконе, но заметил, как к ней подошел молодой человек с бокалом, сынок кого‑то из присутствующих корпоратов. Лицо гладкое, голос громкий, рассчитанный на публику.

– Сеньора Алонсо, если не путаю? – Он смерил Катрин сальным взглядом. – Или уже дэ Фуэго? Вы ведь с севера, из Арьедо. Надо же, как сегодня просто попасть в хорошую семью. Раньше слово «родословная» имело иное значение.

Я подошёл и встал рядом с Катрин.

– Родословная, значит. – парень обернулся, и улыбка с него сползла. – Я не всё расслышал, расскажешь?

– Вам? – затупил он.

– Видишь кого‑то еще? – улыбнулся я, по плохому улыбнулся.

– Э‑э‑э, – завис парнишка.

Я положил ему руку на плечо.

– Знаешь моё имя?

– Конечно, Виктор дэ Фуэго, – кивнул парнишка, озираясь по сторонам, но никто не спешил ему на выручку.

– А кто она? – указываю на Катрин.

– Ваша невеста, – сник парень.

– Я солгал, я слышал всё, что ты сказал, – снова улыбнулся я. – А сейчас иди и передай весь наш разговор главе своей семьи.

Паренек раскрыл рот, но осёкся, до него наконец дошло, с кем он говорит. За соседними столами уже поглядывали. Он выдавил что‑то про неудачную шутку и поспешил затеряться в толпе.

Бесил он не сам по себе. Попрекать кровью женщину, что лила свою на войне, пока он сосал материнское молоко, это уже слишком. Такое я спускать не привык.

Катрин ответила не сразу.

– Я бы и сама ему ответила. – Она глянула на меня искоса. – Но спасибо.

Раут отгремел за полночь. Спать я ушел вымотанный долгим днём. Дом к тому часу затих, а свет всюду погас.

Я уже задремал, когда дверь тихо приоткрылась. На пороге стояла Катрин. Один шелковый халат на голое тело, волосы распущены, без привычного гладкого каре. Чего не ждал, того не ждал. Днём она держалась со мной ровно, а тут пришла сама.

Слов не понадобилось. Она закрыла дверь, щелкнув замком, шагнула к кровати, и шелк соскользнул с её плеч, стек на пол с тихим шорохом. Кожа у неё была горячей, тело крепким, отточенным бесконечными тренировками.

Секс был грубым, без всяких нежностей. В темноте слышалось только её дыхание и тихий скрип кровати. Ни о расчёте, ни о том, балласт она или нет, я в тот момент не думал.

Под утро она поднялась, подобрала халат с пола и выскользнула в коридор. В комнате остался запах её кожи и смятые простыни.

Фавора удержала меня дольше, чем я рассчитывал.

Возвращаться в Корсу с пустыми руками я не собирался.

Утро я проводил с Марией. Мы засели в дальней комнате на втором этаже, отведённой под библиотеку, и принялись чертить схему. На столе разложили листы с тарифами, а рядом громоздилась подшивка прайсов от местных операторов, что Мария добыла за вечер.

Картина выходила знакомая. Как в нулевых.

Тогда телефон принадлежал не тому, кто его купил.

На коробке могло быть написано Nokia, Motorola, Samsung или Sony Ericsson, но настоящим хозяином часто был сотовый оператор. Он решал, каким будет меню. Какие кнопки появятся на экране. Какая музыка будет продаваться. Какой браузер откроется по умолчанию. Какие функции останутся включёнными, а какие аккуратно вырежут, будто их никогда и не было.

Производители вроде бы делали телефоны. Придумывали дизайн, ставили камеры, добавляли Bluetooth, Wi‑Fi, почту, игры, нормальный интернет. Но потом приходили к оператору, потому что именно у оператора были магазины, клиенты и контракты. Именно оператор мог поставить телефон на витрину и сказать миллионам людей: вот, берите этот аппарат за десять тысяч, а потом два года платите нам по тарифу.

И производителям приходилось кланяться.

Оператор смотрел на новый телефон не как на чудо техники, а как на кормушку. Ему было не так важно, удобно ли человеку пользоваться устройством. Ему было важно, чтобы человек покупал рингтоны, отправлял SMS, открывал операторский портал, платил за картинки, игры, мелодии и каждый лишний мегабайт интернета.

Если телефон позволял свободно лазить по сети, это было опасно. Пользователь мог уйти в нормальный интернет. В Google, в почту, на сайты, мимо всех платных загончиков оператора. Если Bluetooth позволял спокойно передавать музыку и файлы, человек меньше покупал контент. Если приложения можно было ставить свободно, оператор терял свою витрину.

Поэтому телефоны калечили.

Где‑то убирали функции. Где‑то меняли прошивку. Где‑то ставили уродливое меню с логотипом оператора. На корпус лепили чужой знак, будто производитель был не автором устройства, а подрядчиком. Внутри лежали предустановленные сервисы, которые никто не просил. Их нельзя было удалить, ими неудобно было пользоваться, но они стояли там, потому что за место на экране уже кто‑то заплатил.

Один и тот же аппарат мог быть разным в разных сетях. В одной стране он был почти нормальным. В другой превращался в запертую коробку, где половина возможностей будто лежала за стеклом. Ты видел, что телефон умеет больше, но дотянуться до этого не мог.

Так работала власть операторов.

Они держали рынок за горло не потому, что делали лучшие телефоны. Они владели дорогой к покупателю. Большинство людей приходило не в магазин электроники выбирать гаджет мечты, а в салон связи продлевать контракт. Там им показывали несколько моделей, привязанных к тарифу, и объясняли, сколько это будет стоить в месяц.