План пока без подробностей, зато костяк уже проступил.

– Теперь добудь мне всё по «Денто‑Моторс», – я постучал пальцем по странице. – Может договоры, или долги, кто у руля, сам автомобиль.

Хавьер с утра будто задался целью сделать из меня атлета мирового уровня.

Пробежку он сделал интервальную, то делая ускорения, то сбавляя темп до шага, и так всю дорогу вверх по серпантину. Легкий бриз с моря вообще никак не облегчал эти муки. К вершине рубаха липла к лопаткам, лёгкие саднило, а ноги ещё на середине склона превратились в бетон. Телохранитель держался рядом ровно, дышал носом и косился на меня без капли сочувствия.

Внизу, во дворе, послаблений не вышло. К каждому упражнению он навесил лишний подход, потом ещё один, а когда я сполз с турника и осел на нагретый камень, молча подал руку и поставил на ноги.

– Ты сегодня как с цепи сорвался, – выдавил я, разминая дрожащие кисти.

Хавьер пожал плечами и кивнул на брусья.

Объясняться он не любил. Да и торговаться с ним было бесполезно, дешевле сделать.

Наконец это истязание закончилось и мы вернулись в дом.

Под холодными струями тело понемногу отходило. Я смыл пот и соль, оперся ладонями о кафель и опустил голову, переводя дух. Вода барабанила по затылку, в ушах ещё стоял глухой гул.

Выпрямившись, я мазнул ладонью по запотевшему стеклу и оглядел себя.

Тело и впрямь менялось. Живот, что прежде нависал мягким валиком, почти сошёл, под ним проступала незнакомая жёсткость. Плечи раздались, разбухли после нагрузок. Я напряг предплечье, и под кожей перекатилось что‑то новое, упругое.

А может, и мерещится. После такой гонки чего только не привидится, голодное брюхо да усталые глаза рады обмануться. Зато ремень я с утра застегнул на дырку дальше вчерашней, а светлые брюки из Фаворы повисли на бёдрах мешком, а эти двое врать не умеют.

Прежнее моё тело, разменявшее шестой десяток, на всякую нагрузку отзывалось одышкой да ломотой, а под конец и вовсе подвело с сердцем. Этому всего девятнадцать, оно лепится заново, знай подбрасывай работу да корми вовремя. Хавьер свирепствует не зря.

К завтраку я спустился размякший и очень голодный.

На кухне вовсю хозяйничала Эстелла. Пахло поджаренным луком, кофе и тёплой хлебной коркой, в сковороде потрескивало масло. Команда уже сидела в сборе, и завтрак шёл вперемешку с работой.

Матео размахивал вилкой с нанизанным куском омлета и наседал на Паскаля.

– Игру первой, тебе говорят. Калькулятор твой никто и открывать не станет, а змейку будут гонять в каждом автобусе.

– Сперва полезное, – Паскаль отодвинул тарелку и уперся. – Телефон берут не баловаться, а позвонить да посчитать. Заложим опору, потом и развлечения.

– Опору, – фыркнул Матео. – На опоре никто не залипнет. Цепляет то, от чего не оторвать.

Тео, не поднимая глаз от блокнота, вставил что‑то про память и нехватку места, что, всё разом в коробку не запихнешь. Рубен поддержал его невнятным мычанием, не переставая жевать. Белла пристроилась с краю и быстрыми штрихами набрасывала иконки прямо на салфетке, косясь на спорщиков.

Я налил кофе, отрезал хлеба и слушал, не встревая. Спорили жарко, перебивали друг друга, чертили пальцами по столу невидимые экраны. Месяц назад тут ели в молчании, а нынче за столом бурлило, и не впустую. Команда отрабатывала так, словно я платил ей втрое больше. чем сейчас.

– Хватит грызться, – я отставил чашку. – Делаете и то, и другое. Сперва скучное, что бы была польза. А змейку, Матео, прибережёшь на сладкое, ею и заманим. Голодного в лавку ведёт не полка с крупой, а витрина с пирожными.

Матео расплылся, Паскаль хмыкнул, но перечить хозяину не стали.

Веселье оборвал телефон. Он затрясся на столешнице, пополз бочком к краю, и на узкой полоске дисплея высветился номер завода.

– Слушаю.

– Сеньор, – голос управляющего звучал глухо, будто он зажимал микрофон плечом. – Тут такое дело… не знаю, как сообщить.

– Говори как есть, – я отхлебнул кофе.

– «Орион» прислал бумагу, – Даниэль помолчал, подбирая слова. – Уведомление о расторжении. Со следующего квартала рвут. Сообщили что дальше работать не намерены. А это, сеньор, без малого треть наших объёмов.

Я катал по языку остывающий кофе и слушал.

Новость скверная, тут не поспоришь. Уход «Ориона» пробивал в выручке дыру, какую сразу не заткнуть. Прежний Виктор на моём месте побледнел бы, наследник вроде Джозефа полез бы орать. Я же был спокоен.

– Что ж, раз так, то и хорошо, – сказал я в трубку.

На той стороне сделалось тихо. Даниэль ждал чего угодно, только не этого.

– Хорошо, сеньор? – осторожно переспросил он. – Я, может, неясно объяснил. Мы теряем главного покупателя, цех встанет.

– Ясней некуда, – успокоил я. – Молодец, что позвонил сразу. Бумагу подпиши, людей не трогай, никого не увольнять. Я приеду, и решим, чем занять линию. Без дела она не останется.

– Как скажете, – управляющий выдохнул, сбитый с толку, но успокоенный. – Тогда жду.

Я опустил телефон на стол.

За столом так и молчали, поглядывая на меня.

– Чего застыли? – я пододвинул к себе тарелку. – Ешьте, остынет.

Возни впереди хватало, врать не стану. Но пугаться я не спешил. «Орион» отвалился не ко времени и слишком гладко, сухой бумажкой, без единого упрека по качеству, какое мы как раз и выправили. Не так уходят от поставщика, к которому нет претензий. Кто‑то нашептал, надавил, пообещал условия повыгоднее, и долго гадать, чьи это руки, не придётся. А пустую линию я загружу и сам. Платы для здешних телефонов она лила годами, отольет и под мой, благо чертеж давно лежит у Рафаэля в столе.

Завтрак я свернул быстро, оставил команду спорить дальше, а сам поднялся в кабинет.

Здесь стояла тишина. Окно я держал приоткрытым, с моря тянуло утренней свежестью, к ней примешивался слабый дух нагретого дерева. Я опустился в кресло и набрал Марию.

Она поднялась через минуту, постучала и вошла с папкой под мышкой и толстой стопкой газет в руках.

– Садись, есть работа, – я кивнул на стул. – «Орион». Мне нужно про них всё, что можно нарыть со стороны. Кому отгружают, с кем подписали свежие бумаги, куда едут закупщики, кого взяли, кого выставили. Любое движение, какое оставляет след.

Мария коротко кивнула, уже прикидывая, с чего начать.

– Поняла, – протянула она. – Фирма большая, думаю, что‑то да найду. Дайте пару дней.

– Не тяни.

– Хорошо, – она пристроила папку на колено, а стопку газет переложила мне на стол, поверх бумаг, и с хитрой улыбкой продолжила. – А вот это полистайте, пока я работаю. Вам понравится.

Дверь за ней закрылась, и я остался наедине с прессой.

Я придвинул стопку и развернул верхний лист.

«Комерцио», деловой еженедельник, а следом и «Эвенто» вышли с одним и тем же на первой полосе. Эмануэль дэ Фуэго официально покидает семью. Отныне он не дэ Фуэго, а Эмануэль Мундо. Кресло члена совета директоров «Периодики» он оставляет и встаёт во главе издательства «Мундо», нового игрока на рынке СМИ.

Я перечитал дважды, без всякого удовольствия. Дядюшку стоило закопать поглубже, что бы и холмика не осталось. Но Тайрон оставил брату и жизнь, и новое имя, и даже газету. Видно, под коркой прагматика всё же шевельнулось что‑то человеческое.

Но они братья, а это что‑то да значит. Не простое решение.

Я перевернул лист и нашёл второй разворот. Тайрон дал короткий ответ сразу по всему, по шумихе вокруг младшего сына, по разорванной помолвке и по уходу родного брата из семейного дела.

«Касательно Виктора, вы и сами видели, на что способны недоброжелатели и до чего грязно играют. Но мой сын прекрасно справился и показал их подлинное лицо. Разрыв помолвки с домом дэ Перес был односторонним, затеял его я. Подробностей не открою, скажу лишь, что вступать в союз с этой семьей мы сейчас не намерены. Внешнего давления от конкурентов нам хватает, лишних поводов для пересудов давать не хочу. Эмануэль, мой брат, изгнан мною из семьи и лишён родового статуса. „Мундо“ его собственное детище, и ни с „Периодикой“, ни с домом дэ Фуэго, ни тем более со мной оно не связано».