От догадки замутило. Виктор заступился за неё, единственный во всём доме, расквасил наглецу лицо и пригрозил переломать руки, а в благодарность тонул теперь в грязи на виду у целой страны.

Сидеть сложа руки Бланка не могла. Она метнулась к телефону в коридоре, сорвала трубку и набрала дом брата в Корсе.

– Слушаю.

Голос брата прозвучал ровно и буднично, будто никакой травли и в помине не было.

– Вик, это я, Бланка, – заторопилась она. – Ты видел газеты?

– Видел, – без тени тревоги отозвался он. – Сложно не заметить, когда тебя полощут на каждом углу.

– Это Уго, – выпалила она. – Я поняла. Там, про Катрин, ту историю знала одна я. И я ему рассказала. Давно, сдуру. Он всё подстроил, из‑за того, что ты за меня вступился, из‑за расторгнутой свадьбы.

Слова посыпались из неё сплошным комом. Про то, каким жестоким умел быть Уго, про синяки, что она прятала под длинными рукавами, про вечный, въевшийся под кожу страх. Про то, что Виктор угодил под раздачу ни за что и расплачивается за её малодушие и её болтовню.

– Прости меня, – голос дрогнул и сел. – Это я во всём виновата. Ты меня защитил, а я тебя подставила.

– Выдохни, – мягко осадил её Виктор. – И перестань себя винить. Ты тут ни при чём. Виноват тот, кто бьёт женщину, а после прячется за чужие спины. Не ты.

Бланка стиснула трубку обеими руками.

– Он не остановится, – зашептала она. – Он злопамятный и упёртый, у него связи, деньги, целый род за спиной. Он разрушит твою жизнь, Вик.

– Для этого ему придётся постараться, – в его голосе прорезалась усмешка. – Выбирались и не из таких передряг. Не тревожься, сестрёнка, я разберусь.

Спокойствие его было таким непробиваемым, что Бланке и самой стало чуть легче дышать.

– И вот ещё что, – добавил Виктор так буднично, словно речь шла о сущем пустяке. – У тебя ведь есть номер мэтра Антуана? Лекаря. Продиктуй‑ка.

Она продиктовала цифры, и Виктор повторил их следом, запоминая.

– Умница. Ни о чём не думай и держи нос выше. – Он помедлил. – И спасибо, что позвонила.

В трубке щёлкнуло, потянулись короткие гудки.

Бланка опустила трубку и постояла в пустом коридоре, прислушиваясь к стихающему стуку собственного сердца. Потом вернулась в гостиную, сгребла разбросанные газеты в охапку и понесла их к камину.

В Фавору мы с Хавьером прилетели первым же рейсом, ещё затемно. Семью о приезде я предупреждать не стал, лишних глаз в этом деле мне не требовалось. Тайрон звонил, но я пока игнорировал. Позже обсудим, когда я нанесу первый удар.

Гостиницу выбрал поскромнее, на отшибе, подальше от кварталов, где отца знала каждая собака. Номер достался тесный, с видом на глухую стену соседнего дома, пахло освежителем и сыростью от старого кондиционера. Меня это устраивало, отсыпаться я сюда не собирался.

Адрес, добытый Марией, привёл на дальнюю окраину, куда столичный лоск не добирался отродясь. Серая пятиэтажка горбилась среди таких же унылых соседок. Со двора, влажного после ночного дождя, тянуло мусорными баками, на провисших верёвках между балконами полоскалось бельё. В подъезде стоял кошачий дух, лампочка над лестницей мигала с перебоями и тихо потрескивала.

На третьем этаже я отыскал дверь, обитую драным дерматином, и постучал. Открыла худенькая девушка с усталым лицом и забытой в отвороте кофты иголкой. Младшая сестра, швея, о которой обмолвилась Мария.

Я назвался, и мое лицо она узнала сразу, газеты постарались, и в глазах у неё мелькнул испуг. Но прежде чем она успела захлопнуть дверь, из глубины комнаты прокатился звук колёс по полу.

– Кто там, Лус?

Кресло выкатилось в прихожую. Верона Руис оказалась моложе, чем рисовалась мне по снимкам, и злее.

– Ты, – выдохнула она, и лицо её перекосило. – Какого чёрта ты забыл в моём доме?

Дальше посыпалось такое, что девушка побледнела и кинулась её унимать. Голос срывался, руки тряслись на подлокотниках, но толкать кресло вперёд, тесня меня к выходу, ей это не мешало.

Я не перебивал. Стоял, слушал и кивал. Всё, что она бросала мне в лицо, было правдой от первого слова до последнего, спорить тут не с чем.

– Вы правы, – обронил я, когда она выдохлась. – По каждому слову правы. Я не спорить пришёл.

Верона осеклась: готовилась она, видно, к чему угодно, к оправданиям, к деньгам, к угрозам, только не к тому, что обидчик станет поддакивать.

– Я искалечил вам жизнь, – продолжил я, не давая ей опомниться. – Деньгами рот затыкать не стану, это свинство поверх свинства, его с вас уже хватит. Предлагаю иное. Я подниму вас на ноги.

– На ноги, – она горько дёрнула углом рта. – Меня лучшие доктора смотрели, руками разводили. Ноги мёртвые. Проваливай со своими сказками.

– Лекарь у меня не из тех, кого вы видели. Мета, и сильный.

Сестра ахнула и прижала ладонь ко рту. В глазах у неё вспыхнуло то, чего сама Верона себе давно не позволяла, надежда. Верона долго молчала. Желваки ходили на скулах, пальцы стиснули подлокотник до белизны.

– Если врёшь, – процедила она наконец. – Из‑под земли достану.

– Не вру.

Антуана я набрал в тот же вечер. Старик явился наутро, с потёртым саквояжем и хитрой ухмылкой, будто пришёл не лечить, а распить чашечку кофе. Осмотр занял у него четверть часа, не больше. Он мял Вероне ноги сухими тёплыми пальцами, что‑то бормотал под нос и качал головой.

– Намудрили, – проворчал он, разгибаясь. – Срослось всё как попало, нервы прихватило рубцами. Свежую такую беду я бы вам за вечер поправил, и горя бы никто не знал. А теперь всё ломать заново, чистить и наращивать. Дело долгое и болезненное. Три дня, и ни часом меньше, в лучшем случае.

– Сколько надо, столько и провозитесь.

– И вот ещё, молодой человек. – Антуан назидательно поднял палец. – Силёнок моих на такое не достанет. Нужен накопитель. Дешёвой стекляшкой не отделаетесь, придется потратиться.

Кристалл я раздобыл к ночи, заплатив втридорога перекупщику. Зелёный камень с кулак величиной тихо тлел изнутри, налитый магией под завязку. Антуан взвесил его на ладони, прицокнул языком и остался доволен.

Лечение он начал тем же вечером. Ладони старика налились ровным светом, Верона стиснула зубы, а когда под его пальцами хрустнуло, закричала в голос. Лус выскочила в коридор, не в силах смотреть. Я остался. Раз уж заварил кашу, досмотреть её до конца было моей обязанностью.

Пока старик колдовал, я думал совсем о другом.

Вся история не лезла ни в какие ворота. У семьи на жалованье сидел Антуан, лекарь редкой руки. Позови его тогда, год назад, прямо к больничной койке, и через неделю женщина бегала бы как ни в чём не бывало. Ни кресла, ни сломанной судьбы, ни единого повода для газетчиков. Обошлось бы это семье в сущие гроши, дорога да один накопитель.

А кто‑то предпочёл откупиться. Сунул денег, собрал подписки, умыл руки. Деньги кончились, женщина осталась в кресле, а год спустя её, живую и злую, выкатили на первую полосу. Глупее не выдумаешь.

И чем дольше я вертел это в голове, тем меньше верил в простую скупость. Тот, кто заметал аварию, дураком не был, повадка чувствовалась осторожная, ушлая. А сработал как последний болван. Либо чего‑то не учёл, либо чего‑то добивался. Так или иначе, имя его мне не помешало бы узнать.

Телевидение в Валентии было хорошо развито, что играло на руку. Я выбрал шоу, которое смотрел каждый житель страны. В Фаворе гремела одна передача, куда стекалась вся столица перемывать косточки знаменитостям. Я связался с редакцией и набился в гости сам. Согласились с ходу, едва ли не потирая руки от радости.

Дальше закрутилось без моего участия. Шоу раструбило о госте на каждом углу, афиши сулили зрителю невиданное представление. Публика предвкушала, как опозоренного наследника четвертуют в прямом эфире, разорвут под софитами на лоскуты, и валом валила записываться в зал. Тема щекотала нервы, лучшей приманки не выдумать.