— Тихо! Прекрати, что бы ты там ни делал, сейчас же прекрати!

Она распахивает дверь и врывается в комнату, но проклятие обрывается у неё на полуслове, и эта внезапная тишина почти так же жутка, как крик.

— Будь начеку, — говорит Кэти Либби и осторожно подходит к порогу.

Старуха стоит с разинутым ртом и смотрит на что-то в дальнем конце спальни — на то, что Кэти пока не видит. Кэти стволом винтовки отжимает дверь шире, до упора к стене, и входит.

Если Молох — оружие, как говорит Либби со слов тех, кто его изучал, то создан он не только для того, чтобы убивать, и не только для того, чтобы наводить ужас, но в равной мере и для того, чтобы лишать духа. Какая бы цивилизация ни придумала его, ни создала и ни выпустила на волю — возможно, легионами, тысячелетия назад, — это, должно быть, было воплощённое зло, апостолы нигилизма, желавшие доказать бессмысленность вселенной, ведя вечную войну со всяким разумным видом, на планетах известных им и неизвестных, даже после вымирания собственного рода. Они, должно быть, воевали с надеждой и самой идеей превосхождения, потому что биологический хаос, открывшийся здесь, глумится над понятием благого творения и над ценностью души, внушая отчаяние и готовность сдаться небытию.

Одежда и оружие Роберта Зенона валяются на полу, а сам он раскинулся на кровати — непристойность в самом грубом, омерзительном виде. Непристойна не его нагота, а то, чем он стал и во что продолжает превращаться. Если раньше в нём было фунтов сто семьдесят, то в нынешнем воплощении — больше трёхсот; складки плоти уложены слоями не так, как ткани располагаются в человеческом теле, а напоминают жёсткий гриб polyporus igniarius, который на Лестнице Иакова облепляет нижние стволы некоторых деревьев, словно стопку блинчиков, чуть сдвинутых один относительно другого. Огромная туша лоснится веществом, которое кажется жирнее пота. Широкие ступни, пальцы загнутые, в роговой броне. Увеличенные кисти, длинные лопатообразные пальцы. Шея толщиной с голову, а голова в полтора раза больше, чем должна быть. Даже при искажённых чертах в нём узнаётся Зенон, агент ISA. Вопрос о том, осталось ли в нём хоть что-то от того человека, каким он был, — какое-нибудь качество ума, хоть какая-то степень самосознания, — слишком чудовищен, чтобы его даже обдумывать. Ни с кем взглядом он не встречается, только смотрит в неподвижную точку над их головами. И не кричит ни от муки, ни с мольбой, потому что из раскрытого рта у него исходит тот самый звук, что начинался как шипение и вырос в электронный визг.

Как он, слияние, смог так чудовищно увеличиться за то короткое время, что прошло после убийства полицейского и бегства сюда, — вовсе не загадка. Либби говорила, что Молох и создаваемые им гибриды могут питаться чистой энергией, чтобы с поразительной скоростью наращивать материю. Из позвоночника этого урода выходит шнур толщиной примерно в дюйм — как коаксиальный кабель с позвонками, — тянется с кровати к электрической розетке в стене; накладка сорвана, и змеиное продолжение гибрида Зенона само вживилось в гнездо, высасывая ток для роста. Теперь Кэти замечает, что гора плоти едва уловимо пульсирует, что даже череп бьётся пульсом, словно кость непрерывно перестраивается и расширяется. Если эта лихорадочная скорость роста — не просто хаос, то смысл пока ускользает от Кэти, — пока не становится очевидным.

Старуха оцепенела при виде того, во что превратился её внук, но не отшатывается. И не дрожит, и не стоит со сжатыми кулаками в своей обычной позе ярости. Напротив, в выражении её лица есть что-то трудноуловимое, странный изгиб рта, что-то в чёрных глазах — не свет, но будто свет, — и всё это необъяснимо подсказывает: происходящее с Зеноном вызывает в ней не ужас, не страх, а чувство изумления, какого она никогда прежде не знала. Его превращение — демонстрация силы, превосходящей всё, что она когда-либо могла вообразить, а она из тех женщин, для кого сила — единственное, чему следует истово поклоняться. Будто в трансе, будто её зовёт тот самый сиренный голос, за которым Таннер Уолш пошёл в озеро в ночь своей гибели, тот же голос, что говорил с Кэти из кухонного слива, бабка приближается к отвратительной твари на кровати.

— Бобби? — говорит она.

— Нет, — предупреждает Кэти.

С большей скоростью и текучестью, чем у амёбы при делении, чудовище на кровати образует глубокую борозду разделения и со звуком, похожим на лаву, что сочится, булькает и потрескивает в жерле вулкана, разделяется на две сущности — не больше чем за двадцать секунд. Поначалу каждая из них имеет массу одного Роберта Зенона, распределённую по телу с одной ногой и одной рукой, словно это жертва неудачного суда неразумного царя Соломона. В каждом случае единственный глаз пялится из уродливого черепа: с одной стороны выпуклого, с другой — плоского. Вещество этого раздвоенного существа пластично, как амёбовидная цитоплазма; плоть перетекает, наполняя полноту двух Зенонов, как воздух расправляет наполовину сдувшиеся шары.

Сердце колотится как бешеное, и Кэти отступает на три шага к двери в холл, когда новообразованный Зенон — тот, что не прикреплён к розетке пуповинным кабелем, — поднимается с кровати. Он выглядит вполне реальным и безупречно сложенным мужчиной, каких она видела в жизни, — за одним исключением: у него нет ни яичек, ни пениса, словно в признание того, что он — продукт бесполого размножения. Учитывая, с каким гиперреализмом создано всё остальное, отсутствие этих органов похоже на заявление о презрении к продолжению рода через совокупление — а возможно, и ко всему, что из этого вырастает: к семье и узам, связывающим поколения.

Практика ведёт к совершенству. Молох достиг полного знания и мастерства в обращении с человеческим геномом, с белками и химией, необходимыми для безупречной мимикрии. Терпение — единственная добродетель дьявола, хотя семь лет для существа, пролетевшего тысячу раз по тысяче галактик, — всего лишь неделя, день, час.

— Бобби?

Когда старуха произносит его имя, он переводит взгляд на неё и говорит:

— Нонна.

Увлечённая ли сиренным голосом, или собственным искривлённым нутром, а может, и тем и другим сразу, она с изумлением смотрит на этого воскресшего двойника и касается ладонью его лица.

— Бобби?

— Нонна Джана, — говорит он, и голос у него ровный, холодный.

На кровати второй Зенон лежит как бесчувственный, привалившись к стопке подушек, всё так же уставившись в потолок с открытым ртом. Только теперь Кэти понимает, что однотонный визг немного ослаб и больше не исходит от лежащей фигуры. Теперь он доносится из смежной ванной, где дверь приоткрыта, а за ней клубится тьма.

Изначально визжали два электронных голоса, в точном согласии друг с другом. Внезапно громкость снова возрастает до прежнего уровня. Снова два источника издают пронзительный звук, а Зенон на кровати начинает пульсировать. Из него формируется новая плоть, слоями, смещёнными друг относительно друга, как свисающие грибные массы polyporus igniarius.

Обнажённый мужчина, стоящий перед нонной Джаной, очевидно, не первый, кого лежащий Зенон изготовил из потока электричества. В ванной должен быть ещё один — соединённый с розеткой, как пуповиной, — и он воспроизводит собственную копию.

Тяжело и часто дыша, не заметив даже, как двинулась, Кэти обнаруживает, что уже отступила к самому порогу комнаты.

Зенон, вставший с кровати, обнимает старуху, притягивает к себе. Будто она не из плоти и крови, а всего лишь энергия в форме материи, он впитывает её, и всё его тело — словно губка. Ни брызг крови, ни треска ломающихся костей, ни каскада внутренностей. Только звук, похожий на многократно усиленное всасывание густого молочного коктейля через соломинку. Быстрее, чем это способна объяснить человеческая наука, её не становится — словно она никогда и не была ничем большим, чем пар; одежда опадает на пол, драгоценности больше не имеют для неё цены, а тапки на меху стоят пустые. Объём бабки раздувает Зенона. Возникнув через деление, теперь он становится слиянием. Разбухший, скользкий от какого-то маслянистого выделения, этот громадный ком оседает на пол рядом с кроватью и начинает делиться надвое — так же, как прежде разделился Зенон на кровати.