Ингредиенты для картофельно-лукового блюда лежат в холодильнике — остаётся только собрать их в сковороде, чтобы ближе к ужину приготовить. Потом она нарежет филе-миньон поперёк волокон и обжарит его на сливочном масле с коричневым соусом из мадеры.

Сейчас она взбивает начинку для орехово-кумкватных крепов. Кладёт в металлическую миску шесть унций мягкого несолёного масла. Добавляет одну чашку сахара, три крупных яйца, три столовые ложки коньяка. Открывает банку кумкватов в сиропе, мелко рубит шесть плодов и вмешивает их в миску. Перемалывает шесть унций грецких орехов и взбивает всё вместе. Накрывает миску пищевой плёнкой и ставит в морозилку — чтобы, загустев, начинка не расползлась сразу, как только крепы окажутся в духовке.

За эти два с половиной тяжёлых года самое обнадёживающее, что Кэти узнала о себе, — то, что она выносливее, чем когда-либо думала. Возможно, её можно сломать, но пока этого не случилось. Её можно согнуть так сильно, что кажется — она уже никогда не распрямится, — но она всегда распрямляется. Она живёт дальше, делая то, что надо делать.

И наоборот: если она и поняла о себе что-то самое удручающее, так это то, что она невосприимчива к иллюзиям, в которых так многим людям уютно. Даже если утешение, построенное на иллюзии, само иллюзорно, оно на время избавляет от тревоги и экзистенциального ужаса, которого современный мир способен породить в избытке. Она не верит, что какая бы то ни было политическая идеология может превратить общество в утопию. Она знает: самые искренние утописты всегда и везде создают чудовищные антиутопии. Она не верит, что учёные всегда честны, что стремительно развивающиеся технологии неизбежно спасут нас, что всё, что называют «прогрессом», и правда является прогрессом. Она знает, что «эксперты» часто оказываются мошенниками, что «интеллектуалы» способны быть такими же невеждами, как кто угодно, и что те, кто громче всех сигнализирует о своей добродетели и за это прославлен, неизменно окажутся среди самых коррумпированных. Такая врождённая ясность взгляда гарантирует: утешительные иллюзии будут ускользать от неё — хотя порой, как сейчас, ей хотелось бы их утешения.

Когда большинство людей в любом обществе разделяет один и тот же набор иллюзий и страстно цепляется за него, они будут подбадривать друг друга, пока иллюзия не станет заблуждением, а заблуждение — массовым помешательством. Целые общества сходят с ума. История полна леденящих примеров. Джо Смит знал это, когда строил этот дом.

Кэти отказывается думать о том, какой могла бы стать её жизнь в мире, сошедшем с ума, — в мире, где по самой своей природе она окажется среди тех, кому отказано в утешении иллюзий, в броне самообмана и в товариществе массового безумия.

На потом, когда крепы будут готовы, она готовит соус, в котором их будет фламбировать. Сахар, масло, кумкватный сироп, коньяк и четыре кумквата, нарезанные соломкой.

Она ставит соус в холодильник, когда Хэмптон Райс стучит в окно над кухонной раковиной и зовёт:

— Мать?

Хотя Кэти и ждала чего-то неожиданного, она вздрагивает, резко разворачивается.

С виду он почти не изменился с тех пор, как она видела его меньше часа назад, — и всё же это жуткое зрелище. Он пугает не тем, что яростно на неё зыркает (он не зыркает), а тем, что черты у него обвисли, лицо стало лунообразным, будто плоть размякла и распухла. Глаза не злые, не пылают ненавистью — они словно окна в огромную пустую комнату.

Он снова стучит по стеклу и говорит:

— Мать, ты уже здесь? Ты там?

— Уходи, — говорит Кэти.

Райс прижимает ладонь к стеклу. Голос у него дрожит от тревоги.

— Мать, пожалуйста. У меня не получается нормально объединиться. Уже шесть часов. Ничего не происходит так, как должно. У меня состояние отторжения. Я хочу быть нами. Мне нужно быть нами.

До заката остаётся ещё пару часов, но злокачественные тучи уже выгнули дугу от горизонта и проглотили садящееся солнце. День серый и кажется безнадёжным, будто часы сезонов перемотали назад — от ранней весны к поздней зиме.

Райс прижимает к стеклу обе руки, как маленький мальчик — очень странный мальчик, — который разглядывает в витрина магазина вещь, о которой мечтает, но получить не может.

— Уходи, — повторяет Кэти и опускает плиссированную штору.

Она не успевает перейти к другому кухонному окну, как Хэмптон Райс уже там, стучит по стеклу.

— Мать, пожалуйста, помоги мне. Ничего не происходит. Не оставляй меня.

Стекло слегка приглушает его голос и делает его жестяным.

Хотя Кэти почти наверняка не узнает ничего полезного от человека, чьё сознание так очевидно распадается, она всё же вступает с ним в разговор.

— Кто эта твоя Мать? Это не я. Она здесь не живёт.

Райс открывает рот, чтобы ответить, но не произносит ни слова; на его бледном, рыхлом, как пудинг, лице появляется крупица живого выражения — озадаченность.

— У тебя не получается нормально объединиться? «Объединиться» — это что значит?

Пытаясь заглянуть мимо неё в кухню, он водит глазами — влево, вправо, — как механическая кукла, у которой движения глаз имитируются противовесами.

— Мать где-то там, внутри.

— Что случилось шесть часов назад?

Озадаченность расплывается мягкой нахмуренностью.

— Шесть часов? Что происходит через шесть часов?

— Ты сказал, что уже шесть часов и ты в «состоянии отторжения».

Он качает головой.

— Я? Я сказал? Не знаю.

— Это ты сказал. Что случилось шесть часов назад?

— А… ну, может…

— Может что?

— Наверное… в гроте. Это было в гроте?

— А что в гроте?

Его лицо снова становится безжизненным, манекенным.

— Мне плохо.

Кэти давит на него:

— Что случилось в гроте?

— Я чувствую себя неправильно. Я должен чувствовать много, а чувствую меньше, чем один.

— Что случилось в гроте?

— Случилось?

— Ты и Роберт Зенон ходили в грот.

— Роберт кто?

— Зенон. Твой напарник. Вы пошли в грот искать кого-то. Кого вы искали?

— Я Роберт Зенон?

Он смотрит не на неё, а сквозь неё — или вообще не дальше поверхности стекла между ними. Он не выглядит так, будто притворяется. Разум ему отказывает.

— Тебя зовут Хэмптон Райс.

Он обдумывает услышанное, моргает, моргает, моргает — и отрицает, что он тот, кто он есть.

— Нет. Не Райс. Но я думаю… думаю, я когда-то его знал.

Он отворачивается от окна и уходит из поля зрения.

Опуская штору, Кэти слышит Райса у окна в спальне:

— Мать? Мать, ты уже здесь? Ты там, внутри?

Она идёт в спальню и опускает штору, а Хэмптон Райс — словно мотылёк, упрямо бьющийся об освещённое стекло, — стучит по окну.

Тук, тук, тук, тук, тук.

К тому времени, как она добирается до гостиной, он уже у одного из окон и зовёт мать.

Опуская шторы, Кэти жалеет, что не установила изнутри ставни. Перекладины не дадут ему проникнуть в дом. Но он может разбить стекло и бросить внутрь что-нибудь. Что-нибудь подожжённое. Огнетушители у неё есть — с огнём она справится. Но ставни всё равно были бы утешением.

Из гостиной она пересекает холл, входит в мастерскую и опускает шторы там — прежде чем он успевает перейти к этому окну. Она слышит, как он трясёт входную дверную ручку.

Снова выйдя в коридор, Кэти стоит и смотрит на дверь. Он трясёт ручку и зовёт мать. Он не пробьётся сквозь толстую, окованную железом дубовую плиту с двумя засовами.

Она возвращается на кухню.

Она кладёт на стол салфетку-подложку. Салфетку. Нож, вилку, ложку.

Четыре свечи в красных стеклянных стаканчиках.

На третьей свече у неё перестают дрожать руки.

Что бы ни принесла грядущая ночь, сначала будет удовольствие ужина. Филе-миньон, обжаренное на сливочном масле и поданное с коричневым соусом из мадеры. Сложное картофельное блюдо. На десерт — два или три крепа с богатой начинкой, возможно с шариком мороженого сбоку.

Для последнего ужина смертника в камере смертников — вполне достойно.