И она вытаскивает его, выглядя так охуительно красиво, пока дрочит мне, ее отяжелевшие глаза моргают и открываются, чтобы посмотреть, как я задыхаюсь от этого, гоняясь за ее вишнево-красным ртом, словно за маяком во тьме. Затем ко мне возвращаются руки. Кисти. Плечи. Я использую их, чтобы прикасаться к ней, кончиками пальцев задевая упругие бока ее грудей. Она вздрагивает, но подается ко мне, ни приглашение, ни протест. Просто осознание.

Мои яйца сжимаются в тугой комок еще до того, как я готов дать всему волю. Дело не только в самом предвкушении оргазма, а в затяжном онемении, которое сдерживает его на расстоянии. Я не готов ощутить всё это — злость, горечь, укол боли, которую почувствую, когда она выйдет отсюда, чтобы вернуться в постель моего брата. Здесь — в тишине, в тайне, во тьме — Лавиния принадлежит мне.

Там, на свету, она принадлежит им.

Это вздымается внутри меня, как бурная волна, натягивая нить все тоньше, пока она не рвется, и блядь. Блядь, я надеюсь, она сможет меня простить. Я хватаю ее за бедра и толкаю назад, слишком сильно, слишком быстро, ее спина ударяется о стену. В ее глазах вспыхивает паника, которую я не хочу там видеть, поэтому я зарываюсь лицом в ее шею, начиная резко и сильно биться бедрами в кольцо ее руки, кончик моего члена втыкается ей в бедро. Я опускаю руку, чтобы схватить ее за задницу, как будто прижимая ее ближе к себе, я не рушу свое же собственное, блять, трение. Я трахаю ее руку, как будто этого когда-либо может быть достаточно, хрипя ей в шею с каждым ударом моего тела о ее.

Ее свободная рука находит путь к моим волосам, поглаживая более нежно, чем того требует момент.

— Вот так, — шепчет она, слова получаются рваными из-за того, что мои бедра с силой врезаются в нее. И хотя я весь — сплошные натянутые сухожилия и дикие толчки, она — само воплощение нежности и мягкости. — Ты так хорошо справился, Ник. Кончи для меня сейчас, хорошо?

Я бы не смог сдержаться, даже если бы захотел.

Я резко бросаюсь вперед, мои пальцы сжимаются на ее шее достаточно сильно, чтобы оставить синяки, когда оргазм прорывается сквозь меня. Он изливается на ее бедра неистовыми толчками, и я даже не узнаю тот звук, который я вжимаю в ее плечо, тихий, но исступленный.

Ее руки обвивают мою талию, и она прижимает нас друг к другу, наши тела, мокрые и голые, сливаются воедино. Я чувствую не только разрядку, но и подъем и спад своего дыхания, стук своего сердца и всю ее кожу, живую, прижатую к моей.

Тьма манит меня. Я чувствую ее в нескольких дюймах, но эта девушка... эта женщина... вытащила меня обратно, и я буду цепляться за нее, как за спасательный круг, так долго, как она мне позволит.

Чего я не знаю, так это того, к чему приведет мой акт мести, но жители Форсайта должны уяснить одну вещь: никто не смеет трогать Герцогиню, кроме ее Герцогов, и оставаться в живых.

Даже если это означает начало войны.

Реми

Одна из самых бесячих вещей в том, чтобы быть лучшим другом Сая и Ника — это то, что они оба яростные индивидуалисты, но иногда настолько похожи, что я невольно чувствую себя приблудной дворнягой. Как, например, прямо сейчас: они оба сидят тихо, собранно и выглядят абсолютно спокойными, пока все пять Королей входят в комнату.

Тем временем мне хочется отгрызть себе, нахрен, пальцы.

В детстве у меня всегда были проблемы с авторитетами, так что оказаться перед могущественными людьми, которые хотят выбить из меня всю дурь — для меня не в новинку. Но ставки, мать вашу, определенно возросли.

Посмотрев сначала на Ники, а потом на Сая, этого и не скажешь. У обоих идеальные покерфейсы, подбородки вздернуты, они готовы встретить это лицом к лицу. У Ника на губах играет эта дерзкая ухмылка, которая всегда заставляет людей нервничать и испытывать желание поставить его на место, а Сай…

Сай выглядит как Брюин.

В пизду эту чушь про биологическую родословную. Я сам никогда не придавал этому особого значения. Сай такой же Брюин, как и Перилини; просто иногда влияние одного отца проявляется сильнее, чем другого. Здесь он весь в Дэвиса Брюина: руки скрещены, чтобы продемонстрировать бугры рельефных мышц. Не выебывайся на меня. Он так и излучает это.

Изо всех сил стараясь скопировать его, я еще сильнее сползаю на стуле.

Блядь, как бы мне хотелось сейчас быть под кайфом.

Мы втроем молчим, пока Короли заходят в зал. Сначала Эшби, Король Принцев, в своем безупречно сшитом белом костюме, а затем Король Баронов в черном костюме и богато украшенной бронзовой маске. Интересный контраст: свет и тьма, день и ночь, стерильный, яркий свет и зловещая тень.

Затем входит наш собственный Король, Сол Картрайт; с каменным лицом, он даже не удостаивает нас взглядом. За ним идет Киллиан Пэйн, Король Лордов, и хотя на его лице написано то же безразличие, что и у Ника, я все равно замечаю явное раздражение. Держу пари, у него есть дела поважнее, и я подозреваю, что все они находятся между упругих бедер его Леди.

Бля.

Мне знакомо это чувство.

Лайонел входит последним, и я изо всех сил стараюсь не закатить глаза. Как по мне, это уже чересчур театрально. Мы встречаемся в одном из немногих нейтральных мест в Форсайте, слишком близко к кампусу для каких-либо серьезных стычек. В этом здании я был лишь однажды — на следующий день после того, как мы с Саем получили титулы Герцогов. И даже тогда мы пробыли там всего минут десять, кивая в ответ на указания Сола, делая вид, что нам не похуй и мы не готовы перейти к настоящему делу — масштабной вечеринке, ожидавшей нас в башне.

Это старое здание суда Форсайта, построенное где-то в 1900-х годах. Оно перестало использоваться примерно в то время, когда к власти пришла Королевская знать. Слишком мало помпезности для элиты Форсайта с его облезающими стенами и приземистыми коридорами. Но по правде говоря, мне здесь очень нравится. Мой взгляд притягивает сложная гипсовая лепнина, и я представляю, сколько мыслей, заботы и творчества какой-то старый мертвый хрен вложил в то, чтобы это выглядело по-королевски. Это чем-то напоминает мне часовую башню, богатую историей, где воздух густ от запаха пыли и старых кровавых конфликтов.

Если бы эти стены могли кричать…

Здание внесено в исторический реестр, поэтому за ним следят, но используют только для подобного дерьма: межкоролевских встреч, посвящений и, как в нашем случае сегодня, карательных трибуналов.

Прямо как возвращение в католическую школу: я смотрю снизу вверх на серьезных мужчин в их нелепых нарядах в ожидании пиздюлей.

Один за другим они рассаживаются за судейским столом, и пространство заполняет лишь пыхтение древнего бойлера.

Пока не заговаривает Эшби.

— Что ж, вы все знаете, зачем вы здесь.

Лайонел Лючия, никогда не упускающий возможности выступить, мгновенно вскакивает, его лицо пылает от ярости, когда он тычет в нашу сторону пальцем.

— Вы, конченые выродки!

Киллиан вталкивает его обратно на стул, одаривая мужчину свирепым взглядом.

— Им дано право доказать свою невиновность, Лайонел. Побереги слова.

— Да я не собираюсь этого делать, — совершенно ясно говорит Ник. — Я убил Бруно Переса.

Лайонел смотрит на остальных, указывая на Ники, как бы говоря: Видите? Лицо Эшби каменеет от недовольства. Киллиан вздыхает, и разница между ним и Ником внезапно становится предельно ясной. Сол, с другой стороны, выглядит так, будто готов перепрыгнуть через этот стол и задушить Ника собственными руками.

Скучающим тоном Ник продолжает:

— Но эти двое не имеют к этому никакого отношения. Я действовал самостоятельно, независимо от системы. — И вот она — острая, режущая ухмылка. — Это было весело.

Лайонел снова вскакивает с места и тянется за пистолетом под пиджак, который даже не потрудился спрятать получше. Сай напрягается, увидев пушку. Ни у кого из нас нет с собой оружия — таковы правила трибунала. Очевидно, Лайонел выше и этого тоже.