— Разберемся с этим позже. — Он приседает, постучав по моей лодыжке. — Подними.

Я держусь за плечи Сая, пока Реми натягивает трусы на мои ноги; его теплые костяшки касаются мягкой кожи моих бедер, когда он подтягивает их вверх. Он поднимает полотенце вместе с ними, и возникает пауза, когда его кончики пальцев замирают над синяками, темнеющими на моих ногах. Он не тычет и не давит; он просто смотрит на них, и на его лице появляется странно задумчивое выражение.

Это длится недолго, как только полотенце падает на пол, его глаза резко вскидываются к моей обнаженной груди. Но когда он встает, он больше не тянется ни к чему из кучи. Он берет толстовку, висящую на спинке двери Сая, и осторожно надевает её мне через голову, пропуская пакет с капельницей и трубку через широкий рукав, прежде чем аккуратно просунуть за ним мою руку.

После этого Сай передает меня ему.

Именно так это и ощущается, когда он отступает, помещая руки Реми мне на талию.

— Уложи её в постель. Я что-нибудь разогрею. — Направляясь к двери, он бормочет: —...буду как сонная муха на лекции по физике через шесть часов.

Реми не столько толкает меня в кровать, сколько наклоняет к ней. В нем чувствуется дикая энергия, от которой у меня бы волосы встали дыбом, будь в моем теле силы на это. Как бы то ни было, мне трудно сфокусироваться на чем-либо, кроме бесконечной мягкости матраса и пустого дверного проема.

Я не могу избавиться от предчувствия, граничащего с пророчеством, что Ник внезапно войдет в неё.

— Что-то ты немногословна, — говорит Реми, отодвигая в сторону мою жалкую кучку одежды. — К чему столько жжёной умбры? Они испугали тебя до потери голоса?

Сами по себе эти слова звучат как подколка, но из-за его пронзительного взгляда они приобретают такую болезненную искренность, что у меня к горлу подступает ком.

Не зная, как на это ответить, я молчу.

Он тяжело выдыхает, вынимая маркер из-за уха.

— Сай иногда заставляет меня делать одну штуку. Он называет это «проверкой связи». Шкала от одного до десяти. — Он садится на край кровати, беря в руки расческу, лежащую рядом со столиком. Он осматривает её, прежде чем снять колпачок с маркера и прижать фетровый стержень к обратной стороне расчески. — Десять — это твое лучшее состояние. Ты осознаешь реальность настолько четко, что тебе даже в голову не приходит ставить ее под сомнение, но при этом ты еечувствуешь. Эту самую реальность. Всё вокруг четкое и ясное, как чистый лист белой бумаги.

Обратная сторона расчески теперь почти полностью черная, и он делает паузу, глядя на свое предплечье. Он проводит по шраму, который оставил там в тот день, когда мы были на колокольне.

— Единица — это твое худшее состояние. Ничто не кажется реальным, кроме уверенности в том, что реальности не существует, и в этом-то и заключается главная опасность. Люди вроде моего отца… они думают, что я просто слабак. Но правда в том, что я никогда не чувствую себя увереннее, чем когда моя «проверка связи» на единице. Это потому, что они зарылись глубоко внутрь.

Он прижимает два пальца к виску, и его глаза наполняются болезненной яростью.

— Они вгрызлись в саму плоть и выжгли всю историю, но искры способны чувствовать эти пустые места. По крайней мере, так говорит Сай.

Когда он наконец выныривает из своих мыслей и смотрит на меня, в его глазах читается любопытство.

— Знаю, у тебя всё иначе, но как думаешь, ты могла бы...

— Пять. — Лишь малая часть его слов имела смысл, но этот ответ кажется правильным. — Я… пятерка.

Я не замечаю теней, преследующих его выражение лица, пока они не исчезают, оставляя специфическую ухмылку.

— А, пятерка — это не так уж плохо. У меня бывали хорошие времена на пятерке. Угнал тачку и доехал на ней аж до Нортриджа, без фар всю дорогу.

Реми усаживает меня, и я не нахожу в себе сил заподозрить неладное, когда он забирается в кровать позади меня, притягивая меня спиной к своей груди и собирая мои волосы.

— Я собирался прийти за тобой в первый же день, — говорит он, проводя расческой по кончикам моих волос. Его нос находится так близко к раковине моего уха, что я слышу дыхание, с которым он произносит слова. — Но Сай заставил меня ждать. Он сказал, что если мы всё сделаем неправильно, они могут причинить тебе боль. Тогда это имело смысл. Сай не такой, как все мы. У этого парня в жизни не было ни одной мимолетной мысли. Ему нужно поймать каждую из них, прижать к ковру и заставить молить о пощаде. — Он издает тихий смешок, и его грудь расширяется, прижимаясь к моей спине. Внезапно он сует расческу прямо передо мной, и слова вырываются скомканным потоком. — Но я хотел. Видишь?

Он дает мне лишь секунду, чтобы взглянуть на заштрихованный пластик — высохший, но всё еще издающий отчетливый запах маркера, — прежде чем вернуть щетину к моим волосам.

Наступает затяжное мгновение, когда мои глаза закрываются под ритм щетины: тянет назад — отпускает, тянет — отпускает, и я даже не пытаюсь расшифровать, что это значит. Я знаю, что слабое тепло удовлетворенного комфорта в моей груди ненастоящее. Просто это намного лучше, чем быть в коробке. Но я всё равно чувствую это, и на секунду становлюсь текучей и расслабленной, растекаясь в жесткой, мощной колыбели тела Реми.

А потом я чувствую его.

Его член твердо упирается в мою поясницу.

Постепенно мои мышцы снова напрягаются, и Реми, со своей интуицией, издает глубокое мычание.

— Это твоя кожа, — шепчет он, обнимая меня, чтобы коснуться коленей, которые я притянула к груди. — Я никогда не видел, чтобы чьи-то синяки выглядели так красиво. Они болят?

Я тяжело сглатываю, кивая, но теперь я знаю, что должна сделать. Почти облегчение — знать цену. Забавно, что раньше я считала себя выше этого, словно мое тело было настолько священным, что это слишком большая плата. Сейчас я легко завожу руку назад, нащупывая твердость под денимом его джинсов.

Он тихо выдыхает, перехватывая мое запястье и отводя его.

— Дело не в этом, Винни. — Осторожно он кладет мою руку мне на колени, возобновляя движения расчески по моим волосам. — Дело в фиолетовом. Мне нравится, как это выглядит, а не как болит.

Это бы выбило меня из колеи, будь я изначально в нормальном состоянии. А так — легко откинуться обратно на него, принимая передышку за чистую монету. Возможно, придет время, когда мне придется отплатить за всю эту нежность. И когда оно настанет, я клянусь помнить то, что чувствую сейчас: эту безмерную благодарность за само существование места, где есть тепло, простор и мягкость. Это не значит, что я забуду о непредсказуемости этих мужчин — их бросает то в жар, то в холод: в одну минуту они свирепы, в другую — милы. Это бесконечные американские горки, и сейчас я слишком измотана, чтобы делать что-то еще, кроме как ловить моменты взлетов и готовиться к падениям.

Долгие, нежные поглаживания и знакомое тепло тела Реми погружают меня в глубокий, всепоглощающий сон. Это мирно. Спокойно. Полная противоположность тому, кем, как я знаю, являются эти мужчины — агентами хаоса.

И я слишком хорошо понимаю: это не продлится долго.

Ник

Я не уезжаю от башни. Мысль о том, чтобы сидеть в тачке, дожидаясь зеленого на светофорах, оказавшись в ловушке тишины собственного дыхания, заставляет мою кожу стягиваться. Вместо этого я иду пешком, направляясь на юг по Авеню, борясь с притяжением двух одинаково разрушительных и мощных магнитов. Тот, что вцепился мне в спину, грозится утащить меня обратно на запад, к Герцогам, к семье, к Лавинии.

К людям, которые меня ненавидят.

Я ушел так быстро, что даже не подумал надеть рубашку, а октябрьский воздух становится прохладным. Твою мать, я едва не забыл захватить кроссовки, прежде чем сбежать по лестнице; от одной мысли о том, чтобы задержаться в этой башне хотя бы на секунду дольше, мой желудок сводит судорогой. И хотя челюсть всё еще ноет от удара Реми, я сбежал, как сучка, не из-за его кулака.