— Тебе было плевать. Тебе всегда плевать. Ты делаешь все, что хочешь, а последствия в пизду.

Маска опускается на лицо Ника, превращая его в камень.

— Попизди мне тут. Сколько там той дряни ты вынюхал на этой неделе?

Я срываюсь с дивана до того, как удар Реми достигает цели, но недостаточно быстро, чтобы остановить его.

— Эй! — рявкаю я, тщетно пытаясь схватить его за рубашку. Ответный удар Ника заставляет Реми отшатнуться в сторону, но он отскакивает с хуком в челюсть Ника. Звук получается не из приятных, как и то, как Ник врезается в журнальный столик, сваливаясь в напряженную кучу, в то время как лампа мигает и гаснет.

Энергетика этой стычки была странным отражением пятничного боя Реми, который был напрочь лишен его обычного блеска и тяги к шоу. На тот поединок было тяжело смотреть: Реми бился жестко, но как-то слишком уж отчаянно. Из нас троих он всегда лучше всех умел проигрывать. Для него драка — это не про победу. Это про искусство, про возможность показать толпе нечто прекрасно-порочное. Обычно Реми получает удовольствие на ринге — безумное, извращенное, но все же удовольствие. Но в его неумолимых джебах и беспощадных хуках не было ни капли артистизма, и даже после, когда он сидел в раздевалке, потный, окровавленный и одержавший полную победу, он не выглядел счастливым.

Он просто смотрел на меня снизу вверх, пока кровь лениво текла из рассеченного носа, и спросил:

— Тебе никогда не бывает больно терять людей?

И именно так Реми выглядит последние несколько дней. Будто ему больно. Больно так, что он становится слишком тихим и жутко неподвижным. Вот почему я отправился на север сегодня ночью, потому что Реми прав.

Мне больно терять людей.

Ник вскакивает в мгновение ока, несясь на Реми с убийственным взглядом, и я на долю секунды осознаю, что они и в самом деле могут, блядь, убить друг друга нахуй. В глазах Реми горит тот самый безумный блеск жажды случайных разрушений, а Ник…

Ник смотрит на него так, будто Реми мог бы быть Лайонелом.

Когда дело доходит до гнева, мой брат справляется с ним одним из двух способов: выбивает дерьмо из того, кто несет за это ответственность, или просто из того, кто оказался ближе всех. Вот почему мне так трудно поверить в то, что Тейт убили. Правда это или нет, ему нужен кто-то, кого можно обвинить. Кто-то, кого можно избить.

Будь я проклят, если это будет кто-то из нас.

Я прыгаю между ними, встречая Ника как раз вовремя, чтобы упереться ладонями в его грудь и отшвырнуть его назад. Ник тяжело приземляется на задницу, его глаза сверкают от ярости, когда он с трудом поднимается на ноги. Прежде чем у него появляется шанс что-то сделать, я говорю:

— Реми прав. Тебе нужно уйти.

Ник поднимается на ноги. Теперь он рядом с Лавинией, возвышаясь над ней, и бросает на нее взгляд, прежде чем снова перевести свой свирепый взор на нас.

— Хуй там, — говорит он, словно он тот, кто имеет право выглядеть обеспокоенным из-за нее. — Единственная причина, по которой она здесь, — это я. Вы оба бросили бы ее обратно волкам, если бы я не...

— Но на самом деле это сделал только один из нас, — парирует Реми.

Судя по подергиванию его мышц, я догадываюсь, что у Ника есть свое мнение на этот счет, но он так его и не озвучивает.

Потому что Лавиния начинает шевелиться.

Она издает тихий, болезненный звук, и взгляд Ника метнулся к ней, его лицо снова обмякает. Я вижу точный момент, когда он осознает, что не готов встретиться с ней лицом к лицу — посмотреть ей в глаза и принять боль и ненависть, которые встретят его.

Он хватает свои ботинки и ключи, а затем, как это в привычке у моего брата, сбегает.

Дверь закрывается за ним с решительнымглухим стуком.

Лавиния

Я могла быть без сознания минуты, часы или даже дни. Время больше не имеет значения — вообще не имеет. Теперь всё превратилось в череду «вечностей». Целая вечность, чтобы уехать от дома отца. Вечность, чтобы выбраться из машины. Вечность, чтобы пройти через двери. Вечность, чтобы выдержать лифт. Я начинаю приходить в себя с мыслью, что это не может быть одной жизнью, когда кажется, будто я прожила их так много.

— Осторожнее с её головой, — произносит голос.

Другой отвечает:

— Это её разбудит, да?

В голосе звучат панические нотки, но в нем есть что-то знакомое. Он вызывает в памяти образы воздуха и ночи, боли и уязвимости, улыбку, острую как лезвие ножа, и прикосновение, пронзительное, как игла.

Реми.

Я чувствую себя невесомой, но в то же время невообразимо тяжелой, словно меня баюкает громкая гравитация, раскачивая и швыряя из стороны в сторону. Вскоре я понимаю почему. Я помню запах Сая, но помню и запах Реми. Резкий и мужской, но с металлическим оттенком. Я чувствую его сейчас, понимая, что мой нос находится в дюйме от его шеи, а его сильные руки прижимают меня к груди. Те места, где наша кожа соприкасается, кажутся обжигающе горячими, но я дрожу, и чем больше сознание возвращается ко мне, тем сильнее сжимается челюсть, а зубы начинают стучать.

— Вода достаточно теплая? — рокочет голос Реми.

Раздается странный шорох — вода, понимаю я, — а затем голос Сая отвечает:

— Да, нормально. Эй, посмотри на меня. Оценка состояния?

Возникает пауза, а затем Реми бормочет:

— Семерка.

Сай отзывается:

— Ладно. Давай, опускай её.

Услышав это, я вздрагиваю, возвращаясь к реальности. Опускать меня? В сундук? В лифт? Куда они собираются засунуть меня теперь? Я стону, слабо отталкивая руку Реми. Почему они просто не оставят меня в покое? Когда это прекратится?

— Она просыпается, — говорит Реми, усиливая хватку. В урчании под моим ухом слышится облегчение. Я чувствую покачивание его шагов и бессильна остановить спуск, когда он наклоняется, опуская меня, погружаявнутрь.

Паника длится недолго, потому что внезапно я погружаюсь в тепло, мои нервы пробуждаются от покалывания, которое выравнивается и прогоняет дрожь. Когда я наконец открываю глаза, то вижу свое обнаженное тело в ванне, а от воды, покрывающей мою грудь, лениво поднимается пар. Чья-то рука поддерживает мой затылок, но когда я с трудом перевожу измученный взгляд на пылающие голубые глаза, она соскальзывает.

— Сай, — хриплю я.

— Очнулась, — говорит он, сидя на корточках возле ванны, как неуклюжая, массивная горгулья. Должно быть, он видит вопрос в моих глазах, потому что объясняет: — Ты отключилась по пути наверх. Не трогай это.

Он хватает меня за руку, когда я пытаюсь её потереть, и поворачивает, показывая что-то приклеенное к моей коже.

— Мы поставили тебе капельницу. Это физраствор. С тобой все будет в порядке; мы просто вливаем в тебя немного жидкости.

Реми стоит рядом с ним, потянувшись, чтобы прицепить пакет с капельницей к штанге над ванной, но он не сводит с меня глаз. На его губах играет та самая острая, как бритва, улыбка.

— У тебя хорошие вены, Винни.

Всё кажется туманным и каким-тонеправильным. Чем больше я осматриваю ванную — ванную на верхнем этаже башни, как я понимаю, — тем больше подозрений у меня возникает. Сай спас меня. Он привез меня обратно. Он лечит меня. Согревает. Смотрит на меня этими проницательными, обеспокоенными глазами. А Реми не находит себе места, возясь с трубкой капельницы. На его челюсти желтеет синяк, а в глазах зреет тревога, и всё это не укладывается в голове.

Всё это не сходится.

— Это по-настоящему? — спрашиваю я. — Я... я правда здесь?

Краем глаза я вижу, как Сай смущенно хмурится, но Реми...

Реми опускается на корточки и не отрывает от меня взгляда, черты его лица серьезны и уверены.

— Это по-настоящему.

Но он лучше кого бы то ни было знает, что слов недостаточно. Когда он тянется, чтобы снять рубашку, мой взгляд прикован к чернилам на его теле. Сколько раз я видела эти слова на его животе? Memento Mori. Сколько раз мои глаза скользили по шраму под ними — шраму, который я сделала сама в первую ночь нашего знакомства?