Мой большой палец гладит его скулу успокаивающим кругом.

— Отцы — отстой, Реми. Что-то в этом городе их отравляет.

Всё еще напряженный, он лезет в карман, доставая телефон. Он крепко сжимает его, и на секунду кажется, что он готов швырнуть его через всю парковку. А потом я понимаю, что это не телефон Реми.

Это телефон его отца.

Красный чехол легко узнаваем, и Реми свирепо смотрит на него. Его бунт.

— Это было неправдой, — требует он, гневно сверкая глазами. — То, что он наговорил про Тейт, — ложь. Она не знала... она не понимала моего диагноза. Не было ни единого момента, чтобы она не хотела, чтобы со мной всё было хорошо.

— Я знаю, — говорю я, хотя на самом деле не знаю. Просто я вижу, какая буря назревает в его глазах, и не думаю, что смогу справиться с ней в одиночку. — Давай поедем домой. К Саю.

Но он отстраняется, измеряя шагами тесную, неистовую траекторию туда-сюда.

— Ты не можешь мне врать, Винни. Никогда. Когда ты врешь, это позволяет ему проникнуть внутрь. Ты ведь это понимаешь? Он использует это. — Только сейчас я замечаю парковку, хлещущий по асфальту дождь, вспышки молний вдалеке. — Тебя там не было. Я знаю, что тебя там не было. Я видел тебя, но я не виделтебя. Я знаю, что не видел. Я знаю это. — Но я вижу зерно сомнения в его глазах, и неважно, что он пытается бороться с ним, пытается удержаться за то, что считает правдой.

— Я могу ему позвонить, — заикаясь произношу я, копаясь в своем крошечном клатче в поисках телефона. — Сай может приехать и забрать нас, так что тебе не придется вести мотоцикл под дождем, и тогда мы...

— Нет. — Его рука смыкается на моем запястье, и когда я поднимаю взгляд, его глаза черны. — Я был терпелив, но ты всё время увиливала от моих вопросов, Винни. Тебе нужно рассказать мне всё — всё. О твоей сестре, о той ночи, о том, что случилось после. — Я даже не замечаю резкого, обиженного чувства в его глазах, пока оно вдруг не превращается в стальную решимость. — И я знаю, где мне нужно быть, когда я это услышу.

Реми

Я даже не слышу раскатов грома, пока не глушу мотор мотоцикла.

Здесь темно, кромешная тьма, но вспышка далекой молнии выхватывает просеку среди деревьев. Мне это не нужно. Я мог бы пройти по этой тропе с закрытыми глазами. Так даже лучше — с ветром и дождем, с небом, обрушивающим на землю свой гнев. В этом есть смысл, всё складывается воедино предсказуемым образом. Я наблюдаю, как вселенная топает ногами, ее вой разносится ветром, ее слезы падают с небес.

Я спрыгиваю с мотоцикла без малейших колебаний, разрывая цепь ее рук на своей талии с такой силой, что она пошатывается, вскрикивая, когда пытается удержать равновесие. Впрочем, я успеваю первым, подхватывая ее лишь для того, чтобы стянуть шлем с ее головы.

Только когда я хорошенько смотрю на нее, на ее широкие, мокрые серые глаза, я останавливаюсь, задумываясь о поездке. Дождь барабанил по моему шлему, пропитывал костюм насквозь, замораживая кончики пальцев.

Но мне нужно знать.

И поэтому я поднимаю ее с сиденья и начинаю тащить к деревьям.

— Подожди! — кричит она сквозь вопли неба, капли дождя срываются с ее ресниц, как слезы. — Ты хоть скажешь мне, где мы?

— Да, — отвечаю я, но это звучит с такими противоречивыми нотками, что ее лицо кривится от ветра. Она выглядит такой несчастной. Ей холодно — она дрожит — и она промокла до черного кружевного белья, которое я выбрал для нее сегодня утром. Мне не нравится черный уголек вины, оседающий в животе — никогда не нравился, и никогда не понравится. Обычно я бы отмахнулся от этого. От черного цвета. От возмездия.

Мне нужно, блять, знать, и я протащу ее, брыкающуюся и кричащую, через всю грязь, чтобы это сделать.

Но я бы не чувствовал себя от этого хорошо.

Она моя Герцогиня.

Твою мать.

Неуклюже, я снимаю свою куртку, и это бесполезно, она насквозь пропитана водой и слишком тяжелая, в ней вообще не осталось тепла, но я всё равно накидываю ее ей на плечи.

— Я в этом не силен, — говорю я ей, смахивая мокрые волосы с глаз.

— В чем? — кричит она в ответ.

Я отвечаю разочарованным рыком. Это никогда не было проблемой, когда я тащил Сая или Ника через грязь вместе с собой. Они воины, плоть и кровь. Даже Тейт казалась высеченной из камня, до такой степени, что я часто забывал, что она вообще девочка.

Но Лавиния — женщина из Королевской семьи. Она мягкая и хрупкая, и, может быть, Сай и хочет закалить ее, превратить в тот же камень, из которого была сделана Тейт, но я — нет. Я предпочитаю ее такой, какая она есть, стоящей передо мной такой маленькой и в то же время такой большой, кончик ее носа светится ярко-розовым. Она еще этого не знает, но в ее хрупкости не меньше силы, чем в моих мускулах. В костяшках ее локтей, когда она просовывает руки в рукава моей куртки. В изгибе ее бровей, когда она плотнее кутается в нее. В наклоне ее головы, когда она ищет мои глаза.

— Тут недалеко идти.

Ее багрово-красные губы приоткрываются.

— Недалекоидти? Реми, я на каблуках!

Я смотрю вниз на ее изящные ступни, ярко-красные пальцы выглядывают из кожи. Она права. Она сломает себе шею нахрен, поднимаясь по тропе в них. С досадой я начинаю закатывать рукава.

— Я просто понесу тебя.

— Ты хочешь, чтобы я прокатилась у тебя на спине по лесу? — Над головой грохочет гром, и тишина, которая тянется вслед за ним, заставляет меня быть уверенным, что она мне откажет. — Реми, что мы здесь делаем? — Она смотрит на меня тем самым знакомым взглядом. Точно такое же выражение лица у всех, когда они гадают, не слез ли я с таблеток.

Вот только на этот раз она знает, что нет.

— Ты мне доверяешь? — кричу я сквозь бурю. Но поскольку я почти уверен, что не хочу слышать ответ на этот вопрос, я поправляюсь: — Тыхочешь мне доверять? Потому что я хочу доверять тебе! — Она кусает губу, наблюдая за мной большими, встревоженными глазами, и я борюсь с тем, чтобы не схватить ее за руку и просто потащить на вершину. — Я могу тебе приказать! — напоминаю я ей, колотя себя в грудь для убедительности. — Я твой Герцог, а это значит, что ты моя! Герцогиня служит моим прихотям. — Я уже вижу, как она закрывается в себе, становясь всей той твердостью, которую Сай пытался в нее вложить. Качая головой, я добавляю: — Но я не буду приказывать тебе делать это. Это не клетка, Винни. Не коробка. Не тюрьма. Есть вещи, которые я заставлю тебя делать, потому что я твой Герцог, и это не одна из них. Это должно быть добровольно, иначе нет никакого смысла.

Она пристально наблюдает за мной — слишком пристально — обхватив себя руками за талию. Несколько дней назад я сказал Нику, что у Винни была хреновая жизнь, и я вижу, как отголоски этого кружатся в ее глазах. Она боится меня. Она боится этого места. Она боится сдаться, показаться слабой.

А еще она храбрая.

— У тебя есть двадцать минут, — покорность опускает ее плечи, — а потом я звоню Саю.

— Хорошо. — Я поворачиваюсь, приседая. — Давай.

Она уступает, задирая юбку, закидывая одну ногу мне на талию, а затем вторую. Я обхватываю ее ноги руками, крепко держу и встаю. Она легкая — такая же невесомая, как дождь, или ветер, или мертвые листья, кружащиеся вокруг нас — но я несу ее так, словно она валун, слишком значимый, чтобы его уронить. Шею обжигает холодом, который я почти не чувствую, пока за ним не следует вспышка жара. Ее нос, ее щека. Она утыкается лицом мне в шею, и я закрываю ее от порыва ветра, сосредоточив мысли на одной-единственной цели.

Я борюсь с желанием побежать вверх по холму, выплескивая всю ту ярость и гнев, которые я не обрушил на своего ублюдка-отца. Но у меня на спине эта девушка, мой компас, и я не хочу, чтобы она упала, чтобы ускользнула, как ее сестра два года назад. Кажется правильным, что я наконец-то привел ее сюда, в место, где мы впервые встретились, хотя никто из нас этого толком не знал, и я отказываюсь отпускать ее. Поэтому я держу крепко и сильно, и практически могу ощутить вкус отметин, которые оставляю на ее бедрах, пока тащу нас всё дальше и дальше.