Тревожно развернувшись к нему, я начинаю:

— Что...

Внезапно Ник переворачивает сумку, и ее содержимое падает на камень с тяжелым влажным шлепком.

То, что я кричу — это почти облегчение, понимание, что во мне все еще жив этот рефлекс: столкнуться с чем-то настолько ужасным и отреагировать так, как отреагировал бы любой нормальный, здравомыслящий человек.

Реми и Сай не кричат.

Они смотрят на отрубленную голову, лежащую сейчас у наших ног, на пустое лицо Переса, уставившееся на нас снизу вверх, а затем на Ника, и только сейчас я понимаю, что значительная часть этого человека размазана по нему.

Перес.

Тутповсюду, блядь, кровь.

И Ник стоит здесь, высоко подняв голову, предлагая мне это, как какой-то ужасныйподарок.

Я не могу сказать, от травки ли мир слегка накренился, или от того, что я смотрю на жертву убийства Ника. Это не было казнью одной пулей, раз и готово, как с Феликсом. Это была грязная жестокость. Я хватаюсь за Сая, чтобы удержаться на ногах, желудок яростно скручивает.

— О, боже мой.

— Мне показалось, от тебя странно пахнет. — Голос Ника звучит отстраненно, когда его голубые глаза пронзают меня насквозь. Вот в чем было дело. Механический подход. Солдат. — Поэтому я заставил тебя поцеловать меня. Промышленное дезинфицирующее средство. Кладовка была самым очевидным вариантом. — Ник достает что-то из кармана, и я уже не знаю, чего ожидать. Член Переса, возможно. Но вместо этого я вижу блеск тусклого металла, который со звоном брякает.

Навесной замок от моего сундука.

Ник протягивает его мне на вытянутой руке, и я беру его на автомате, мой мозг слишком измотан, чтобы анализировать, что я чувствую в своей руке.

— Боже, Ники, — стонет Реми, запуская пальцы в волосы. — Какого хуя ты натворил?

Но Ник обращается ко мне.

— Это было ошибкой, — говорит он, — спустить ему с рук то, что он ударил тебя в первый раз.

Внезапно я вспоминаю ту ночь на складе, когда Ник передал меня моему отцу. Жгучую боль от ладони Переса, когда он ударил меня по лицу.

Мой рот открывается и закрывается, но мне требуется долгое мгновение, чтобы подобрать слова.

— Ты... и я, как следствие... только что втянул запад в войну.

— Хорошо.

Я резко оборачиваюсь и таращусь на Сая, который смотрит на голову Переса с мрачно-удовлетворенным выражением лица.

— Что?

— Да пошел он нахуй. — Сай делает выпад ногой, и носок его ботинка с громким хрустом бьет по черепу Переса. — Меня заебали Графы и их дерьмо. Киллиан должен был что-то сделать с ним, когда он похитил Леди, но они слишком боятся раскачать систему. — Он смотрит на нас, переводя взгляд с одного Герцога на другого, а затем на меня. — Эта хуйня закончится сегодня. Мне похуй, какими будут последствия. Форсайт скоро узнает, что запад не принадлежит Солу. Он принадлежитнам. — Он протягивает руку, и я совершенно не ожидаю той нежности в его прикосновении, когда он сгибает палец, проводя костяшкой по синяку на моей щеке. — Прямо как ты.

Ник

Лавиния берет мою руку в свои, ее пальцы мягко прикасаются к моей ладони, пока она осматривает мои костяшки. Свет в ванной не очень яркий, но я все равно могу сосчитать каждую ее ресничку, когда она моргает, поворачивая мою руку, чтобы взглянуть на ладонь. Парни снаружи, в гостиной, их голоса сливаются в знакомое бормотание за дверью ванной, а я наблюдаю за ней. Блядь, теперь я все время наблюдаю за ней.

В памяти всплывает мимолетное воспоминание. На днях, когда она брила мне лицо, стоя ровно на этом же месте, ее пальцы нежно касались моей челюсти. Если когда-то и были какие-то сомнения, тот опыт с ней окончательно все решил. Мне нужно, чтобы Лавиния была моей, так же сильно, как мне нужно дышать, и я сделаю все, что потребуется, чтобы у меня было больше таких мягких, сладких моментов.

Даже если это означает потерю частички себя.

Отвоевать ее у Лордов, силой уложить на лопатки — это были короткие пути. Легкий способ. Трусливая тактика, которая никогда бы не принесла мне ничего настоящего. Теперь я это понимаю. Обретение подлинных вещей — преданности, улыбок, нежности, уважения — требует такой работы, которую нельзя торопить или добиться через причинение боли.

Сейчас она делает то же самое: наклоняет мое лицо, выискивая повреждения. Я знаю, что они там есть. Он зацепил меня хуком по челюсти и расцарапал предплечье, как маленькая сучка. Впрочем, ничего серьезного. Я даже не чувствую, как щиплет.

На самом деле, я вообще ничего не чувствую.

— Он сопротивлялся, — говорит она, ее рот кривится в недовольную линию.

Я смотрю на нее. Конечно, он сопротивлялся. Перес был представителем Королевской знати. Мы всегда даем отпор. В этом нет ничего плохого. Я бы не получил такого удовольствия, если бы он этого не сделал. Все должно было произойти именно так. Схватка насмерть.

Она выглядит испуганной, когда я поднимаю руку, скользя пальцами по изгибу ее скулы. Кровь Переса, все еще липкая и влажная на моих руках, оставляет след на ее коже, и я слишком долго пялюсь на это: его кровь поверх ее крови.

Неправильно.

Я пытаюсь большим пальцем стереть кровавое пятно с ее щеки, но оно лишь размазывается все больше и больше, и это неправильно. Его не должно быть на ней в таком виде. От мысли о том, что она покрыта зловонием его смерти, мне вдруг становится тесно в груди, и я скребу по коже, чтобы стереть это, освободить ее от этого. Схватив ее за плечо, я с силой оттягиваю ворот ее футболки вверх, едва слыша растерянный звук, который она издает, когда я тру тканью по пятну, отчаянно желая, чтобы оно исчезло.

— Эй, — говорит она, ее рука обхватывает мое запястье. — Эй, все хорошо, давай просто...

Я замираю от того, как она звучит — тихо и успокаивающе, словно разговаривает с бешеным животным.

Полагаю, я им и являюсь.

Механически, я роняю футболку, отпуская ее, но от этого не становится лучше. Она по-прежнему смотрит на меня широко раскрытыми, встревоженными глазами, показывая мне тряпку, которой очищала мои костяшки. Без слов она подносит ее к своей щеке, стирая кровавый след, легко и просто.

Что-то внутри меня расслабляется, когда кровь исчезает.

Она опускает взгляд на губку, а затем на мои руки. Они все еще багрово-коричневые, кровь уже засыхает на моей коже. Я хочу рассказать ей, каково это было — повалить Переса на землю в борьбе. Как его шея из напряженной стала безвольной в одно мгновение. Я хочу сказать ей, что это было нелегко, но это было первое убийство в моей жизни, которое ощущалось как настоящая победа. Я хочу сказать ей, что Король Баронов был прав с самого начала.

Но у меня никак не получается вытащить это наружу. Все кажется странно холодным и онемевшим, и я не уверен почему. Я убивал десятки людей. Пули в черепах, распиливание костей, кровь и мясо — ничто из этого не в новинку для меня.

Так почему же я не могу, блять, расслабить свои мышцы?

Должно быть, дело в этом — в напряжении моего тела, натянутом как струна, готовая лопнуть. Оно нахлынуло на меня, когда я бил его, прижав Переса к земле за зданием спортивной кафедры. Было небрежно делать это там, не имея плана, но я не мог остановиться и не хотел. Снова и снова я вбивал костяшки ему в лицо. Я думал о щеке Лавинии, о следе, который он оставил, и тут на меня нахлынуло воспоминание. Лавиния падает на пол в моей спальне, ладонь прикрывает лицо, а мокрые глаза с ненавистью смотрят на меня снизу вверх. Внезапно Перес перестал быть просто Пересом.

Он стал мной.

Секундой позже я свернул ему шею — чистый, резкий хруст.

— Ладно, — говорит она, размеренно выдыхая. — Давай снимем это.

Она стягивает с меня футболку через голову, и я пытаюсь сотрудничать, поднимая заржавевшие, негнущиеся руки. Затем она принимается за джинсы: ее пальцы ныряют за пояс и расстегивают ширинку. Ее горло дергается от сглатывания, прежде чем она наклоняется, чтобы стянуть их вниз, вместе с боксерами. Мой член приветствует ее с энтузиазмом, подпрыгивая, когда его освобождают. Я не уверен, кто из нас больше шокирован его твердостью. Я не испытываю никаких чувств по этому поводу. Он пульсирует, но не жаждет. Желание, к которому не привязан мужчина.