Поэтому я снова сосредотачиваюсь на ее сиськах, потягивая за сосок, пока ее спина не выгибается, а с полуоткрытых губ не срывается тихий выдох. Какое-то время я пристально смотрю на них, вспоминая ту первую ночь в мотеле, когда она попросила меня поцеловать ее.

Поцелуи — это не то, что я обычно люблю делать. Это сплошные слюни и зубы, и есть большая вероятность, что я просто плох в этом. Но по какой-то причине я думал об этом всю ночь, и в конце концов поддаюсь импульсу, наклоняясь, чтобы коснуться ее рта своим.

В ту секунду, когда наши губы соприкасаются, возникает тихая, гудящая жара.

Она подается навстречу, открывая рот для моего языка, пока ее рука скользит вниз по моей обнаженной груди. Ее пальцы играют с волосками внизу живота, совершая медленный, нарочитый спуск, пока я врываюсь в нее языком, и в моей груди нарастает стон.

Она медлит, достигнув моего члена, кончик ее пальца прослеживает длину моего ствола поверх ткани спортивных штанов до болезненной, набухшей головки, упирающейся в пояс. Мягко она сжимает его.

Я шиплю ей в рот.

— Ты знаешь, что я кончу, если ты это сделаешь.

— Сделай глубокий вдох, большой медведь, — говорит она, касаясь моих губ своими. — Это не борьба. Работай со мной, а не против меня.

Я погружаю язык ей в рот, главным образом для того, чтобы заставить ее замолчать, но отчасти потому, что сосредоточение на чем-то другом, на ком-то другом дает мне хоть каплю отвлечения.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спрашиваю я в перерывах между глубокими, проникающими поцелуями.

— Можешь поцеловать мою шею, — говорит она, запрокидывая голову набок. — Или сиськи.

Я смыкаю губы на мягкой коже ее шеи, прямо под челюстью, и чувствую биение ее сердца языком, когда начинаю сосать. Услышав ее тихий вздох, я сосу сильнее, прекрасно понимая, что оставляю след, который позже увидят все.

Из-за этого ее дыхание углубляется, и когда она запускает пальцы в мои волосы, я спускаюсь языком по ее ключицам, отталкивая ее назад, пока мой рот не находит ее грудь.

Особенность Лавинии в том, что у нее чертовски фантастическое тело. Я обхватываю ладонью ее грудь, пока вылизываю и сосу ее, понимая, что у нее идеальные женские формы. У нас с Ником всегда был одинаковый вкус. В юности меня это раздражало, потому что я никогда не позволял себе смотреть на девушек так, пока Ник не приводил их и не совал мне под нос. Реми назвал бы это соперничеством между братьями, как будто я хотел чего-то только тогда, когда это было у Ника. Но это было не совсем так.

Просто у Ника отличный вкус.

Она откидывается на один локоть, растянувшись на мате, ее мышцы расслабляются, пока я увлажняю ее соски плоскостью языка. Я настолько предан этой задаче, настолько поглощен ее легкими вздохами, что почти пропускаю момент, когда она лезет мне в штаны.

Мой живот делает резкий кульбит при первом же касании ее пальцев к моей коже. Она не обращается со мной так, как раньше. Больше нет того брезгливого пощипывания моего члена между указательным и большим пальцами, чтобы избежать мало-мальски значимого контакта. Никаких гримас или содроганий.

Она просто обхватывает меня, вытягивая из штанов длинным поглаживанием всей ладонью.

— Приятно, — шепчет она.

Она могла говорить о моем члене.

Она могла говорить о моем рте на ее груди.

Она могла бы говорить о квадратном корне из числа пи, мне похуй.

Медленно, она двигается от основания к головке, играя большим пальцем на кончике. Меня пронизывает желание, неконтролируемая потребность толкаться, кончить.

Я накрываю ее руку на своем члене, уже тяжело дыша, как собака.

— Я не могу...

— Глубокие вдохи, — повторяет она, и ее голос гладкий, как шелк, когда она направляет мою руку к своей талии. — Просто продолжай глубоко дышать.

Я делаю вдох, а затем целую округлый изгиб ее плеча. Вдыхаю и целую центр ее грудины. Вдыхаю и зарываюсь носом между ее грудей, заставляя свой член продержаться еще хотя бы минуту.

— Ты говорила, что научишь меня, — рокочу я, мои мышцы сводит судорогой от того, как она гладит меня. — Мои пальцы... — Скользнув рукой вниз по ее животу, я останавливаюсь у пояса, а затем просовываю пальцы под тугие легинсы.

Без слов она раздвигает бедра, и какая-то часть меня тупеет от ошеломления ее легкой готовностью впустить меня в это мягкое, теплое, уединенное место. Сначала я дотрагиваюсь до ее лобка, находя его гладким, лишенным волос. Мне нужно записать это в свой дневник, но прямо сейчас я просто потерян. Я тыкаю и ощупываю, пока она не хватает меня за запястье, ведя меня в мягкое тепло.

— Вот здесь. — Она вдавливает мой палец в скользкие складки.

— Блядь. — Я чувствую себя так, словно мне только что как-то выпотрошили внутренности, и когда я отстраняюсь, чтобы посмотреть в ее затуманенные глаза, мне неловко от удивления в собственном голосе. — Ты мокрая.

Ее губы приоткрываются с долгим выдохом, и она кивает.

— В этом вроде как и суть, не так ли?

Я сделал тебя мокрой, думаю я, скользя кончиками пальцев вверх и вниз по ее щелочке, наблюдая, как ее тело расслабляется все больше и больше. Ее бедра расходятся шире, но когда я опускаюсь ниже, она направляет мое запястье обратно вверх.

— Больше никуда, — настаивает она, прижимая кончики моих пальцев сквозь ткань штанов. — Прямо. Здесь.

— Да, — соглашаюсь я, нащупывая маленький бугорок. Ее клитор.

Понимание того, что я делаю ее мокрой, продолжает посылать разряды желания в мои яйца. Есть что-то волнующе первобытное в том, что ее тело готовится ко мне, хочет меня, даже не зная, кто или что я такое. Я вдыхаю и выдыхаю, понимая, что она делает то же самое. Однако ее вздохи другие, их ритм синхронизирован с тем, как я прикасаюсь к ней, короткие резкие движения бьются в такт покачиваниям ее бедер. Ее рука сжимает мой член, и хотя углы все какие-то неловкие и неестественные, она держит темп, подергивая мой член в том же ритме, в котором я потираю ее клитор. Наши тела ведут этот диалог, устанавливают связь, и я наконец позволяю себе погрузиться в это чувство. Ощущение ее женственности, ее кожи, ее влаги, ее дыхания. Я смотрю на нее так напряженно, что даже не думаю о том, где мы это делаем. Как я мог бы, когда она упирается пятками в мат, подаваясь навстречу моим пальцам?

Ее лицо заливается еще более густым румянцем, и она издает звук, мягкий и жаждущий, который приводит мои нервы в победоносное неистовство. Она близко. Я чувствую это по растущей скользкости на моих пальцах, вижу это по выражению ее лица. Между ее бровями появляется эта отчаянная морщинка, и я задаюсь вопросом, не притворяется ли она, не симулирует ли все это, но затем она ахает, за чем следует глубокий вдох, ее рука сжимается вокруг моего члена, пока она содрогается на моем боку.

Я бы никогда не признался в этом, но именно удовлетворение от того, что я заставляю ее так выглядеть, такзвучать, заставляет меня кончить, жестко и быстро — слишком быстро — проливаясь прямо ей на руку. Это должно казаться разочаровывающим — наблюдать, как она достигает этого глубокого, сотрясающего все тело, всепоглощающего пика, в то время как мой член просто жалко извергает абсурдное количество спермы, но это не так.

Это ощущается как победа, и нет ничего лучше этого.

— Блядь, — бормочу я, не понимая, относится ли это к оргазму, к грязи или к тому, что мне снесло крышу.

Она смотрит на меня, верхний свет в спортзале ярко освещает меня, и я не уверен, что это вообще имеет значение.

Лавиния

Прошло примерно двадцать четыре часа с тех пор, как я была в спортзале на Семейном Ужине, или, как я теперь буду его называть — тот вечер, когда Сай понял, как довести девушку до оргазма. Я могу сказать, что он думает об этом, когда мы заходим на Пятничную Ярость, потому что украдкой наблюдаю, как его взгляд метнулся прямо к рингу. Его спина напрягается, и у него появляется эта странная, дерганая походка, которая означает, что у него встает член.