— Постарайся просунуть свою руку под мою, отодвинув ее в сторону ровно настолько, чтобы получить рычаг.

Она сопротивляется, ее бедра трутся о мой член.

— Твоя рука слишком, блядь, огромная. — Она кряхтит. — Прямо как твой хуй.

На мгновение все замирает, а затем я толкаю ее... отшвыриваю от себя. Она принимает это спокойно, отпрыгивая на несколько шагов вперед, пока я отворачиваюсь, уперев руки в бока. Я совершаю короткую, медленную прогулку по рингу, пытаясь унять то тугое, гневное, возбужденное чувство, которое сжимает мой живот. Глубокие вдохи. Спокойствие. Океанские волны. Умиротворение.

Мои яйца убивают меня.

Задыхаясь, так тихо, что я едва ее слышу, Лавиния говорит:

— Извини, я просто...

Я коротко качаю головой, поднимая с пола брошенную рубашку, чтобы вытереть лоб, стирая пот.

— Еще раз?

Когда я поворачиваюсь к ней, она кусает губу — что ни хрена не помогает — и бросает на меня этот взгляд. Если бы она не была Лючией, я бы предположил, что она чувствует себя виноватой.

— Я позволила этому добраться до меня, — объясняет она. — Мне не следовало этого говорить.

— Нет, следовало. — Пожав плечами, я возвращаюсь в центр ринга. — Зли своего противника. Целься прямо в яремную вену. Будь гадюкой. — Она морщится от этого слова, но впервые это звучит не как оскорбление. — Используй то оружие, которое ты отточила, Лавиния. То, что тебе не нравится его происхождение, не значит, что оно не полезно. А теперь. — Я окидываю ее пристальным взглядом. — Еще раз.

Дальше для меня все усложняется.

Каждое движение, каждое действие притягивает ее тело ближе к моему. Я хочу этого, но я ненавижу это. Я, блядь, ненавижу то, что нахожусь в одном шаге, одном прикосновении, одном моменте слабости от потери контроля. Я пытаюсь сосредоточиться на работе, на движениях рук и на том, чтобы научить ее пользоваться мозгами, но это испытание для меня в той же мере, что и для нее.

— Ага! — вскрикивает она, наконец вырываясь из моей хватки. — Попался! Я победила!

У меня бы перехватило дыхание — от того, как загорается ее лицо, как она вскидывает руки в победном жесте, как ее губы растягиваются в ликующей улыбке — если бы не этот импульс.

Соперник, победитель внутри меня наносит удар, протягивая руку и хватая ее. Повалить ее на мягкий мат проще простого. Она падает, как перышко, приземляясь на спину с ошеломленным, растерянным выражением лица, которое могло бы показаться забавным, если бы не буря, бушующая внутри меня.

Я прыгаю на нее, усевшись коленями поверх ее напряженного маленького тела, и тянусь к ней, смыкая пальцы на хрупком изгибе ее горла.

— А как насчет этого, Лавиния? Думаешь, сможешь вырваться?

Зажмурившись, она вцепляется в мои руки, впиваясь ногтями в кожу. Не может быть, чтобы она не чувствовала твердое давление моего члена между нами, и он становится только тверже, чем больше я ее контролирую. Я трусь о нее, наконец поддаваясь тяге к горячей искре трения. Я намного больше нее. Если бы я захотел, я бы мог просто взять ее, сорвать с нее штаны, вытащить член и силой впихнуть его в ее горячую, влажную, узкую...

Она хватает мой член.

Ее хватка очень похожа на ту, которой я держу ее за шею, только ее движение не грубое. Оно крепкое. Твердое. Мои руки слабеют, бедра дергаются, и сквозь стиснутые зубы вырывается шипение.

Она тяжело дышит, глядя на меня снизу вверх, ее губы сжаты в жесткую неодобрительную линию.

— Если ты хочешь, чтобы тебе подрочили, Перилини, тебе не обязательно применять ко мне грубую силу, чтобы привлечь мое внимание. Я уже согласилась.

Я борюсь с желанием свернуть ей шею, вместо этого сжимая бедра и перекатывая нас так, чтобы она оказалась сверху. Я не спрашиваю. Я не хожу вокруг да около. Я даже не даю ей возможности высказать свое мнение на этот счет.

Я тянусь к ее спортивному лифу и сдвигаю его, стягивая через ее полные, круглые сиськи. Все ее тело содрогается, пока я пытаюсь стянуть его через голову, снять с рук, отбрасывая в сторону.

— Оседлай меня, — говорю я ей, подаваясь бедрами вверх. В моем голосе звучит рвение, которое мне не удается скрыть, но я пытаюсь отвлечь ее от этого, потянувшись к ее сиськам, обхватив их ладонями, как она мне и показывала. Я чувствую прилив возбуждения, когда сосок твердеет в моей руке. — Оседлай меня, как ты это сделала той ночью. — Ее бедра раскачиваются в медленном, обдуманном движении, проводя вдоль моего достоинства. — Прыгай на мне так, будто ты меня трахаешь. — Я протягиваю руку и беру ее за подбородок, заставляя смотреть на меня. — Но в этот раз речь пойдет обо мне. Не о тебе.

Вот чего я хочу. Но я не могу этого получить. Я не могу забраться «по самые яйца», как Реми, или с силой прорваться в нее, как Ник. Но я могу лежать на ринге победителя и позволить ей доставить мне удовольствие, как и положено Герцогине.

— Мастерски ты умеешь заговаривать зубы девушкам, — бормочет она, но трется о меня, ее сиськи лениво подпрыгивают при каждом толчке. Даже сквозь слой одежды это ощущается как сладостная пытка: ее киска скользит по мне, пока она опирается ладонями о мою грудь. Я чувствую себя так, словно мы в духовке, моя кожа настолько горячая, что я чувствую, как выступает пот.

Но когда я смотрю на лицо Лавинии, ее выражение слабое. Пассивное.

Господи.

Ей скучно.

Я сжимаю руки на ее бедрах, останавливая ее.

— Какого хуя происходит?

— А? — спрашивает она, слегка подталкивая меня своей киской. — Сильнее? Быстрее? — Когда я просто смотрю на нее, она сдувается, выглядя усталой. — Я тебя больше не понимаю, Сай. Скажи мне, что не взбесит тебя, когда я заставлю тебя кончить.

И тут до меня доходит. Сила этого удара сравнима с правым хуком, который батя отвесил мне в пятнадцать лет, когда я думал, что смогу уложить его на ринге. Хуяк! Прямо в челюсть.

Я сталкиваю ее, роняя на мат с глухим стуком. Она тянется за своим топом, прикрывая им грудь.

— Какого хера, Перилини?

Я сгибаю колени и упираюсь в них локтями, мой член в ярости на меня за то, что я остановился.

— Что-то мне подсказывает, что с Реми ты так не выглядела. — Я сплетаю пальцы, сжимая кулаки так сильно, что они дрожат. — Я, блядь, отстоен в этом.

— Я знаю. — Она бросает на меня взгляд в духе «это же очевидно». — В этом весь смысл нашего маленького урока, верно? Ты отстоен в сексе. Я отстойна в самозащите.

Я фыркаю.

— Да, ну, по крайней мере, ты делаешь успехи. А я просто... — Я морщусь, не в силах произнести это.

— Ты не неудачник, Сай, — говорит она, сутулясь рядом со мной, и я бросаю на нее взгляд. Какого хуя. Я вовсене это собирался сказать. — Ты зажатый, сексуально неразвитый женоненавистник с членом-монстром. Ничто из этого не сочетается друг с другом. — Она кладет руку мне на плечо. — Мне кажется... где-то по пути вы с братом решили, что способ достичь оргазма — это забить партнершу до покорности. В смысле, некоторых девчонок это заводит. Иногда я даже... — Если она и не покраснела до этого, то сейчас ее щеки заливает густой багровый румянец. — Я пытаюсь сказать, что тебе нужно заботиться о другом человеке. Я не говорю о любви или даже... о симпатии. Тебе просто нужно хотеть, чтобы ей было так же хорошо, как и тебе. А если ты этого не делаешь? Если ты не можешь чувствовать этого ко мне или к любой другой девушке, то ты никогда не будешь хорош в сексе.

Я знаю, что то, что она говорит, — правда. Я почувствовал это в ту ночь, когда она скакала на мне, не заботясь о том, что я чувствую или что делаю. Но это все равно задевает что-то глубоко внутри. Чувство гордости? Какую-то давно забытую рану? Как бы то ни было, от одной этой мысли мои челюсти сжимаются.

— Я не знаю, что тебе нравится.

Она наклоняет голову, пытаясь поймать мой взгляд.

— Нет, знаешь. Я говорила тебе... показывала. Все это время я говорила тебе.

Вздохнув, я смотрю на нее. Мы сидим рядом на мате, ее рука прижата к моей. Я протягиваю руку и мягко вытягиваю топ из ее рук, заставляя ее уронить белье. Она не сопротивляется мне. Какой смысл? Как только оно исчезает, я кладу ладонь ей на грудь, потому что знаю, что ей это нравится. Реми сказал, что ей также нравится, когда что-то делают с ее киской, но, зная его, это предполагает вылизывание, а этому ни хрена не бывать. Ни единого, блядь, шанса.