— Боже, Лавиния. Ты пиздец какая ледяная.

Его пальцы дергают куртку, чтобы снять ее, но это будет означать отпустить его, отказаться от всего этого тепла и мягкости, поэтому я сопротивляюсь.

Естественно, он мне не позволяет.

Он отрывает мои руки от своей шеи, не тронутый жалобным звуком протеста, который я издаю.

— Давай же. Просто сними это...

Я однажды отдалась ему, в ту ночь в моей старой спальне. Я позволила ему двигать и обнимать меня, подарив ему веру, которой сама не чувствовала, и он сделал меня лучше, если не целостной. Я делаю это снова: позволяю ему стянуть куртку с моих плеч; его ладони втирают тепло в мои предплечья. Я стараюсь избегать его взгляда, скрывая свои рыдания за завесой волос.

Он отводит их назад и наклоняется, чтобы попасть в поле моего зрения, открывая вид на свои нахмуренные брови.

— Расскажи мне, что случилось.

Я качаю головой, но как только пытаюсь сказать ему хоть что-то... все что угодно, ничего... очередной несчастный звук вырывается наружу. Лицо Сая искажается, и он снова притягивает меня к себе, позволяя вновь обвить руками его шею.

Он шепчет:

— Я не знаю, что делать.

Но он старается, зарываясь пальцами в мои волосы. Сай прижимает мою голову к своей шее, позволяя мне плакать и цепляться за него; я не знаю, как долго это длится, но достаточно долго, чтобы он понял, что здесь нужно нечто большее, чем неловкие, напряженные объятия посреди его скомканных простыней.

— Идем, — говорит он твердо и решительно, поднимая меня с кровати. Я иду следом, потому что не могу иначе, прижимаясь к его теплу, пока он ведет меня к своей двери. Я держусь за его руку, как за единственный спасательный трос, и хотя рыдания утихают, мои глаза все еще плавают в их остатках. Мы проходим через гостиную, затем толкаем другую дверь, я не понимаю, да и мне все равно, куда он меня ведет, пока он не тянется, чтобы включить свет.

Реми издает тихий, недовольный звук в подушку, а затем переворачивается и окидывает нас рассерженным, прищуренным взглядом.

— Не громко же! — огрызается он. Только сейчас я понимаю, что играет его музыка — тихая, тоскливая мелодия, которая бередит рану в моей груди.

Раздражение мгновенно слетает с его лица, когда он видит нас. Возникает пауза: он смотрит на нас, шестеренки крутятся.

— Ники?

Сай пожимает плечами, отвечая:

— Нет. — Тише, с ноткой нервозности, которую я от него не привыкла слышать, он говорит Реми: — Я не знаю, что делать.

Реми жадно окидывает меня взглядом, от макушки до подошв ботинок, а затем садится. Простыни спадают, открывая, что он голый. Он зарывается пальцами в свои взъерошенные волосы и поднимает руку, подзывая нас ближе. Без единого слова Сай подводит меня к нему.

Испачканные чернилами пальцы тянутся ко мне: касаются талии, ребер, бедер, ощупывают поверхность моей плоти с нахмуренными бровями. Ищет что-то, доходит до меня.

— Она не ранена?

— Нет, — отвечает Сай, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Но затем Реми заглядывает мне в глаза, удерживая их так же крепко, как его руки держат мои бедра, и морщины на его лбу разглаживаются.

— Ранена.

— Что? — глаза Сая сканируют меня. — Где?

— Она, блять, кричит желтым. — Рот Реми сжимается в мрачную линию. — Это не та рана, которую можно увидеть, Сай. Я сниму это. — Последнюю фразу он говорит мне, мягко как перышко, стягивая с меня футболку через голову. Я не удивляюсь, когда его покрытые татуировками пальцы ныряют за пояс моих джинсов, расстегивая молнию. Если на то пошло, я только рада избавиться от них, когда он стягивает их вниз; словно часть склепа могла прицепиться к моей одежде, как дурной запах, и последовать за мной домой. Реми оставляет на мне бра и трусики, вглядываясь в мои глаза и подаваясь вперед, чтобы поцеловать татуировку возле моего бедра. — Иди сюда.

Он уводит меня в свою кровать. У Реми хороший матрас, наверняка купленный на деньги отца, и когда я устраиваюсь посередине, он все еще хранит тепло его тела. Опираясь на локоть, он натягивает на меня одеяло, его пальцы касаются моей челюсти, поворачивая меня так, чтобы я смотрела в его зеленые глаза. Некомфортно осознавать, что я слишком обнажена, чтобы прятаться от него, что я принесла всю эту гниль в место, ставшее для меня безопасным, что я бы рассказала ему обо всем, что рвет мои внутренности на ленты, если бы только мои голосовые связки работали.

Вместо этого я поворачиваюсь к нему, ища его тепло.

— Она хочет меня, — говорит он, проводя большим пальцем по влажной коже под моим глазом, — но нуждается в тебе. — Он переводит взгляд на Сая, кивком приглашая его.

Какое это облегчение — почувствовать, как комната снова погружается в темноту, почувствовать вес Сая позади себя; он скользит под одеяло, его горячая кожа касается моей спины. Намного лучше быть зажатой между ними, пока они устраиваются: рука Реми не отрывается от моей щеки, ловя мои слезы, как капли дождя, прежде чем они успеют намочить его дизайнерскую подушку.

Сай нависает позади меня, достаточно близко, чтобы я чувствовала его плоть, но достаточно далеко, чтобы это не приносило удовлетворения. Его шепот, адресованный Реми, почти не слышен из-за шума в моих ушах.

— Вот так?

Рука Реми покидает мою щеку и тянется за мою спину. Он берет запястье Сая и перекидывает его через мою талию.

— Вот так.

Пальцы Сая вздрагивают, прежде чем скользнуть ниже, плотно прижимая меня к его груди.

Да.

Именно так.

Впервые с тех пор, как я шагнула в склеп, мои мышцы сдаются, обрушиваясь в расслабленное состояние со всей грацией слона на роликах. В самом эпицентре этого я понимаю, что могу произнести лишь два слова.

— Простите меня.

Я чувствую губы Реми на своих в темноте: она слишком густая, слишком непроглядная.

— Я прощаю тебя.

Он думает, что я извиняюсь за ложь. Я бы никогда этого не сделала. Будь у меня шанс, я бы сделала все то же самое, учитывая, как мало у меня было вариантов. Эта ложь — ничто по сравнению с тем, за что я извиняюсь сейчас. Было время, когда их было четверо, и кто-то забрал у них Тейт — так же, как кто-то забрал у меня Летицию, и как кто-то чуть не забрал Реми.

Ник мог погибнуть сегодня.

Именно об этом я думаю, когда позволяю сну затянуть меня на дно. Я так долго жила без какого-либо права выбора, что забыла, какие разрушения он приносит. Выбирать — это свобода.

Свобода выигрывать.

Свобода проигрывать.

Несмотря на то, что мы вышли из склепа с нужной нам информацией, с бьющимися сердцами и работающими легкими, не похоже, что здесь есть победители.

Только не сегодня.

Реми

Любуясь её кожей, я задерживаю взгляд на синяках. Они уже желтеют, достаточно старые, чтобы я не мог разобрать очертания собственных кончиков пальцев. Я всё равно знаю, откуда они взялись: мои пальцы впивались в плоть и кости, когда я с силой вколачивался в неё сзади. Я знаю, что они не должны меня возбуждать, но они возбуждают. Всё дело в этом пурпурном оттенке, в ощущении нежности. Я постоянно оставляю метки на чужой коже, но совсем другое дело, когда эта метка находится под ней.

Её живот вздрагивает, втягиваясь, когда кончики моих пальцев скользят от бедра к бедру. Сай хорошо её кормил, и часть меня хочет сказать ей: «Видишь?» Раньше она его боялась, но он о ней позаботится, сделает её сильной, превратит в ту самую Герцогиню, которой ей всегда суждено было стать. Ник сохранит её в целости и сохранности, ведь он никогда не бывает тем, кем кажется, но всегда именно тот, кто нам нужен.

Но я...

Кем буду я?

Обычно я о таком не задумываюсь, предпочитая «здесь и сейчас», потому что завтрашний день я предсказать не могу. Я долго думаю об этом, пока она спит рядом со мной, а Сай уже оторвался от её обнажённой кожи и отправился на утреннюю пробежку. Мои занятия начинаются через час, но пока что я позволяю себе насладиться видом того, как она лежит в моей постели — такая мягкая и тёплая.