Лестница башни никогда еще не казалась такой холодной. На мне все еще куртка Ника, но она не дает мне ни капли тепла. Разве что шок. Подъем наверх проходит в наблюдении за ним, за тем, как перекатываются мышцы спины под его простой белой футболкой. Он ведет себя не как обычно, он слишком тихий и неподвижный, но я не знаю, как это исправить, как вытащить его обратно.

Я крепко прижимаю Летицию к себе, когда мы входим в комнату для вечеринок, но стоит нам переступить порог, Ник поворачивает вправо, направляясь прямо к бару. Я смотрю, как он тянется через барную стойку и вытаскивает оттуда наполовину пустую бутылку с чем-то янтарным. Он отвинчивает крышку и подносит ее ко рту; его кадык двигается вверх и вниз от долгих, тяжелых глотков, а глаза устремлены в потолок.

— Ник?

Глоток.

— Ник.

Глоток.

Аккуратно, я кладу череп на барную стойку, а затем поворачиваюсь к нему и обхватываю пальцами горлышко бутылки.

Он резко выдыхает, когда я забираю ее у него, утирая рот тыльной стороной запястья.

— Господи, блять.

Он кашляет, его глаза слезятся, и я понимаю почему, когда сама делаю глоток из бутылки. Жидкость обжигает весь пищевод до самого низа, заставляя внутренности сжиматься.

Когда он снова переводит на меня взгляд, он выглядит измотанным, уставшим и бледным, и что-то в моем животе наконец-то расслабляется.

Солдат исчез.

Я закрываю бутылку и ставлю ее рядом с Летицией.

— Ты в порядке?

— Ну, — он выхватывает бутылку обратно, прежде чем я успеваю остановить его; мои рефлексы ни к черту, — мои мозги не размазаны по строительному брезенту Баронов, так что я бы сказал, что чувствую себя просто охуенно. А ты?

Поначалу это похоже на злость, и я бы поняла его. Это моя вина. Ни в одной из вселенных Ник не позволил бы мне сделать это. Так что да, я бы поняла злость. Но затем его свободная рука тянется к моей — подталкивающее ласковое прикосновение — и я понимаю, что это вовсе не злость.

Это облегчение.

— Мы не можем им рассказать, — говорит он сорванным голосом, опускаясь на табурет. — Про встречу с Баронами. Саю сорвет крышу, а Реми... — Ник бросает на меня долгий, многозначительный взгляд. — Реми захочет задать вопросы. Понимаешь?

Но я уже киваю.

— Они заставят его заплатить цену. — Он был готов спрыгнуть с этой башни, лишь бы вернуть Тейт. А чтобы найти ее убийцу? Он нажмет на курок.

Ник опускает взгляд на бутылку, и его плечи вдруг кажутся слишком тяжелыми.

— Тебя все еще трясет.

Я обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь.

— Я чуть не увидела, как ты убил себя.

— Не хотела видеть меня мертвым, Ласточка? — он одаривает меня озорной усмешкой. Сказано шутливо, он оставляет мне путь к отступлению.

— Нет, не хотела.

Улыбка дрожит, а затем исчезает. Он не отрывает от меня взгляда, отставляя бутылку.

— Ты больше не ненавидишь меня?

Я отвечаю честно.

— Я не знаю.

Я делаю шаг ближе, наши уровни выравниваются из-за того, что он сутулится на барном стуле, и протягиваю руку, чтобы обхватить его челюсть; густая щетина мягко щекочет мою ладонь.

Ник пугливо замирает на месте, когда я наклоняюсь вперед, и наши носы соприкасаются.

Его ресницы дрожат, но глаза не закрываются, когда я провожу своими губами по его. Наверное, это я запомню больше всего: интенсивность его взгляда, когда он тянется к моему горлу и приоткрывает рот, впуская меня внутрь.

Я целую его так, как он всегда хотел — слизывая вкус с его шершавого языка, вдавливая большой палец в угол его челюсти, углубляя поцелуй. Он издает тихий, хриплый звук мне в рот, и хотя я чувствую его руку на своем бедре, он не использует ее ни для чего, кроме легкого поглаживания большим пальцем по моей коже. Будет ложью сказать, что это не раздувает тлеющие угли в моем животе. Ник целует так, словно хочет насладиться этим моментом — мягко, неторопливо и в какой-то неизбежно первобытной сексуальной манере. Эти руки делали мне больно. Они запирали меня. Они бросили меня змеям. Они тянули, царапали и оставляли синяки.

Но сегодня они такие же нежные, как и его поцелуй.

Когда я отстраняюсь, он не тянется следом.

— Спасибо, — говорю я, слизывая его вкус со своих губ.

Его глаза кажутся тяжелыми и затуманенными — от алкоголя или поцелуя, я точно не знаю. Как бы то ни было, рука падает с моего бедра, и он вздыхает; остатки напряжения покидают его тело.

— Ты меня точно прикончишь, девочка.

Несмотря на слова, усмешка, которую он мне дарит, ослепительна.

На долю секунды он становится так похож на того очаровательного мальчишку с фотографии.

Это заставляет меня сделать шаг назад и прочистить горло.

— Мне нужно найти место, где ее спрятать.

Часть веселья улетучивается, но не до конца. Он смотрит на череп и кивает.

— Снаружи, на лестнице, есть несколько шатающихся камней. Я спрячу его. Сохраню в безопасности.

Я киваю в ответ.

— Я знаю, что сохранишь.

Он не идет за мной к лестнице. Поднявшись наполовину, я оглядываюсь через плечо и вижу, как он сидит на табурете, вцепившись в бутылку из-под бурбона, и тупо смотрит на стойку бара. Интересно, ему так же холодно, как и мне, и обжигает ли алкоголь так же, как и не приносит успокоения.

Наверху темно и тихо.

Сай и Реми уже в постели, в полном неведении о том, что их лучший друг сегодня чуть не погиб. Валун в моей груди снова бьется, настойчиво и не желая быть проигнорированным, но я изо всех сил стараюсь отмахнуться от него, пока брожу в поисках места, где можно было бы дать ему волю. Места, где можно согреть эти стучащие кости.

Я иду к самому большому источнику тепла, который знаю.

Он спит на левой стороне кровати, когда я протискиваюсь через его приоткрытую дверь. С тех пор, как он впервые вытащил меня из тьмы, он всегда оставляет ее приоткрытой для меня. Я стою перед его кроватью, стуча зубами, легкие дрожат, руки обхватили живот, словно я все еще баюкаю череп Летиции, не в силах расстаться с ее тяжестью. Полоска света из окна показывает, что Арчи спит на моем обычном месте, свернувшись плотным белым пушистым комочком на моей подушке.

— Уже за полночь, — раздается глубокий, рокочущий голос Сая. Когда я ничего не отвечаю, он садится, и его рука резко тянется, чтобы включить лампу. — Где, блядь, вас носи... — слова обрываются, когда его взгляд падает на меня, а его рука застывает на полпути к телу. С тревогой он спрашивает: — Что случилось?

Но я слишком занята тем, что пялюсь на его обнаженную грудь, чтобы ответить — да и не смогла бы, тепло его бронзовой кожи манит меня подойти ближе. Я упираюсь коленями в кровать и ползу по ней. Это эгоистично, я знаю, что это так: искать его тепла, забраться к нему на колени, оседлать его бедра и вцепиться в шею жалкими, жадными объятиями.

Он ощущается как яркий, ревущий костер; жар — долгожданный шок для моей ледяной, съежившейся кожи. И хотя он напряжен и настороже, расставив руки в стороны, его тело настолько мягкое, что я буквально утопаю в нем. Валун бьется и рушится, и даже если бы я хотела его сдержать, я бы не смогла.

Я утыкаюсь лицом в его теплую шею с рыданием, плечи вздымаются от его силы. Мои крики вырываются наружу, как волна, прорвавшая плотину — утробные, сотрясающие все тело.

Резкий и опасный голос Сая разносится по комнате.

— Ник что-то сделал?

Я качаю головой, из горла вырывается жалобный звук, пока я рыдаю, прижимаясь к нему еще сильнее. Правда только запутала бы его, потому что я даже не знаю, по ком плачу. По Летиции, потому что она мертва? По Нику, потому что он жив? По себе, потому что несу в себе их горе, хотя даже не имею на него права?

Я чувствую выдох Сая у своего виска, медленный и размеренный, а затем его руки медленно смыкаются вокруг меня. Сначала ложатся на куртку Ника, а затем, более неуверенно, скользят под нее, чтобы обхватить меня за талию.

Он горячо произносит, и его голос все еще хрипит ото сна: