Он в полном облачении: сшитый на заказ черный костюм, перчатки и маска. Она не смотрит на него, но ее лицо бледно и напряжено, и — хотя не видно, у маски нет рта — я знаю, что он с ней разговаривает. Он поворачивается к ней и поднимает руку, бронзовые рога ловят свет, и медленно, нежно прикасается к ее груди, его затянутые в перчатку кончики пальцев обводят край мотылька.

Судья проходит мимо, перекрывая мне обзор, а когда я снова могу ее видеть, он исчез, и место Ника снова пустует.

Как будто ничего и не было: Винни хлопает в ладоши, когда диктор сигнализирует об окончании тайм-аута. Рядом со мной Ники говорит:

—...а его левая лодыжка слабая, так что вытягивай его. Понял?

Я не слышу ничего, кроме шума крови в ушах; таблетки пульсируют в моих венах, осознание того, что этомой дом. Мои правила. Моя победа.

Я делаю шаг вперед и заявляю свои права.

Проверки состояния придумал Сай, и никто толком этого не знает, но он начал это делать задолго до того, как мы попали в Форсайт. Я согласился в основном потому, что меня это забавляло, но какая-то часть меня — маленькая, тайная часть — надеялась, что он сможет взломать код.

Проблема в том, что это не код.

Числа слишком точны для того, что происходит в моей голове. Цвета подходят лучше; оттенок, тон, тональность и тень для каждого чувства. Иногда вещи темнее или светлее, краснее или зеленее, серее или ярче, тусклее или смелее. Это не наука; это искусство.

Прямо сейчас мой разум — это Джексон Поллок2 на стероидах.

Я откидываю голову на стену, раздувая ноздри, пытаясь выбросить это из головы, пытаясь насладиться своей победой. Это бесполезно, даже с адреналином, бегущим по моему организму. Я снова вижу это, проигрывающееся в извращенном, сводящем с ума цикле. Это не всегда одно и то же. Иногда она сидит на коленях у Короля, обняв его за шею, и ухмыляется. В других случаях он держит ее силой, заставляя кричать, звать меня — нас.

Но цвет всегда один и тот же.

Бронзовый.

Бронзовый.

Бронзовый.

Когда дверь в раздевалку открывается, издавая отдаленныйглухой стук, я одновременно ожидаю этого и нет. Я спрятался в душевой кабинке в самом конце, свет тусклый, пока я делаю еще один глоток пива. Пахнет сыростью и мылом, но здесь никто не мешает.

В основном.

Ее шаги приближаются с нарастающим эхом, пока она ищет меня, но я не окликаю ее. Я позволяю ей медленно брести вглубь помещения, ее голос звучит осторожно, когда она зовет меня по имени.

Мои пальцы сжимаются в тиски, челюсть напрягается. Я тихо рычу, откидываясь назад. В этот же момент я вижу ее серые глаза, выглядывающие из-за стенки кабинки. Думаю, именно это мне больше всего в них нравится — серый цвет. Они перенимают цвет того, что ее окружает. Синева ее волос, зелень моих глаз, розовый оттенок заката, коричневый цвет башни.

Бронза дьявольской маски.

— Реми? Вот ты гд... — Она замирает, и мне кажется, что я это вижу — как ее душа-хамелеон втягивает в себя насыщенный бордовый цвет момента.

В течение секунды возникает замешательство, когда ее взгляд опускается ниже, и молния в моих нервах выбирает этот момент для извержения. Это так резко, что ощущается скорее как боль, а не удовольствие, мои зубы стискиваются, сдерживая стон, когда волна проносится сквозь меня. Я никогда не признаюсь в этом, но именно ее кожа заводит меня, вид мотылька, впечатанного в ее грудь, осознание того, что я оставил след во вселенной: нестираемый, вечный.

Раньше Винни выглядела так, словно ей дали пощечину.

Теперь она выглядит так, словно ее ударили кулаком.

Она физически отшатывается, мягкий, сдавленный звук срывается с ее губ, когда она пригвождает меня своим широким, потрясенным взглядом.

Я вытаскиваю свой излившийся член изо рта Хейли и похлопываю ее по голове.

— Спасибо, детка.

Она вытирает большим пальцем уголок рта, но не выглядит счастливой. Если уж на то пошло, она выглядит смущенной, быстро вскакивая на ноги и бросая на Винни нервный взгляд. По моему кивку Хейли протискивается мимо своей Герцогини, убегая из здания, наэлектризованная и пылающая бронзой.

Умница.

Я поднимаю горлышко пивной бутылки, глядя на Винни, и холодно предлагаю:

— Победителю достаются трофеи.

Она долго стоит, просто глядя на выложенную плиткой стену, обхватив себя руками за талию.

— Вау. — Ее голос звучит слабо и тихо, но она качает головой, повторяя: — Вау, — и я отдаю ей должное.

У нее неплохо получается выглядеть обиженной.

Ее глаза блестят в этом пограничном состоянии — в паре шагов от того, чтобы облиться слезами, но когда она переводит их на меня, они полны огня.

— Полагаю, верность работает для тебя только в одну сторону.

Мы находимся в душевой, и звук ее выплюнутых слов эхом разносится вокруг, ударяя мне по ушам, словно резиновый мячик.

Было бы легко объяснить ей, чем являются отношения между Герцогом и Герцогиней, а чем — нет. Шлюхорезки братства существуют не просто так. Любая стоящая Герцогиня знает, что не стоит ожидать от нас чего-то столь прозаичного, какверность.

Но этому здесь не место.

Я точно знаю, что делаю.

— Верность? — переспрашиваю я. Убаюкивающая волна оргазма уже рассеивается, оставляя меня раздраженным и переполненным красным. — Какая верность? Когда ты разговариваешь с вражеским Королем на моей, сука, территории? Позволяешь ему, блять, прикасаться к тебе? — Когда ее рот открывается, я предупреждаю: — Не смей отрицать.

— Я и не собиралась! — вспыхивает она, пряча то нежное, сломленное, что я вижу в ее глазах. — Он просто вел себя как жуткий мерзкий тип. Что я должна была сделать, Реми? Ударить Короля по яйцам? — Она разводит руками, выглядя жалкой и отчаявшейся — такой я ее еще не видел. — Разве ты не понимаешь? Вероятно, он надеялся, что ты увидишь. Вы оба!

— О, он именно на это и рассчитывал. — Мое дыхание вырывается короткими, тяжелыми толчками, которые не насыщают легкие, но странно, я чувствую себя абсолютно спокойным. — Дело в пистолете, понимаешь? Ошибка. Спорю, ты думала, что я не вспомню. — Мой мозг гудит в такт пульсу, и я принимаю это, делая бросок вперед и с силой ударяя ладонью по плитке рядом с ней. — Такие люди, как ты и он... вы думаете, что раз у меня беды с башкой, то я конченый идиот. Но я все понял, Винни.

Её взгляд буквально обыскивает меня, лихорадочно метаясь от одного моего глаза к другому в попытке разгадать, что у меня на уме.

— Понялчто?

— Что Король Баронов, — я прижимаю палец к черепу в центре ее татуировки мотылька, — мой отец.

Лавиния

Я смотрю на него, такого прекрасного, дикого и уверенного в своей правоте, и часть меня ломается от этого зрелища. Большая же часть парализована неверием.

— Ты совсем ебанулся.

Мне бы хотелось думать, что в такой момент с языка сорвется что-то более красноречивое, но нет, очевидно, нет. Я приветствую гнев, шок, волну абсолютного недоверия, потому что это лучше, чем боль. Это не значит, что боли нет. Она теребит рану, такую старую, что та давным-давно стала частью меня, и теперь я цепляюсь за нее, судорожно пытаясь удержать свои внутренности, чтобы они не вывалились наружу.

Гнев переносить легче.

Потому что я пиздец как уверена, что Реми только что объявил своего отца Королем Баронов только для того, чтобы оправдать то, что ему отсосала шлюхорезка.

— Это то, что вы все хотите заставить меня думать, — говорит он, снова тыча в меня пальцем — жестко, как ножом. — Но ты заключила сделку с моим отцом, и это ебаный факт.

Я действую на инстинктах, отбивая его палец и поднимая колено, тараня им его мягкие, незащищенные яйца. Бутылка вылетает из его руки, разбиваясь о твердую плитку, и он мгновенно сгибается пополам, втягивая воздух с тяжелым, шокированным вздохом.

Возникает мгновение тишины, а затем его сдавленное:

— Ебаный, нахуй, в рот!

— Клайв Кейс — Король Баронов. Все это знают! — Я не съеживаюсь при виде его горящих глаз, когда он поднимает их. Было время, когда эта смертоносная ярость напугала бы меня. Но не сейчас. Я наступаю на него, рыча: — Если хочешь трахать других девок, то имей хотя бы яйца признать это, конченый ты трус!