— Мы имеем дело не с обычными мужчинами, Лавиния. Может, они и красавчики, но их воспитывали в жестоком, ограничивающем, женоненавистническом мире. Их растят так, чтобы они были богами, а все вокруг созданы лишь для того, чтобы раздвигать перед ними ноги или исполнять их приказы. — Она подается вперед, скрестив руки на столе. — Кроме нас.

Я качаю головой.

— Возможно, так обстоят дела в доме Лордов, но не с Герцогами. Я-то уж точно знаю, что от меня ждут именно того, что я буду раздвигать ноги.

— Знаешь, я слышала, как говорят другие Королевские особы. Все эти разговоры о том, что Королевским женщинам нужна твердая рука, чтобы держать их в узде? — Она тянется, чтобы постучать по пистолету, который я положила на стол. — Это им самим нужна твердая рука. Кто-то сильный — достаточно сильный, чтобы принять их удар и ответить втройне. Тот, кто сможет терпеть их истерики и мелочные вспышки гнева. — Улыбнувшись, она подпирает подбородок рукой, выглядя странно невинной для человека, который, я точно знаю, готов спустить курок. — Иногда это означает склонить голову, но иногда это означает нанести ответный удар.

Я скептически приподнимаю бровь.

— Ты так и сделала?

— Я совершила кое-какие... весьма радикальные поступки. — Она играет с трубочкой. — Вещи, которые быстро переросли в кровавые и жестокие события. Я не говорю, что горжусь этим, но и сожалеть тоже не могу. Да, было несколько пожаров, но как только пыль улеглась, и мы все восстали из пепла, появилось новое уважение. — Она внимательно разглядывает свой смузи, задумчиво наморщив лоб. — Это их язык, Лавиния, и тебе придется заговорить на нем, прежде чем они смогут выучить твой.

— Ты другая. — Я указываю на еду, которую принес Тристиан Мерсер под предлогом лишний раз взглянуть на свою Леди. — Эта троица тебя просто, блядь, боготворит.

— Это правда. — Ее телефон вибрирует от сообщения, словно подтверждая ее слова. — Разница в том, что мои Лорды — мародеры. Они крадут, предъявляют права и владеют. Твои Герцоги... — Она переводит взгляд на Сая, все еще красивого, несмотря на распухшие синяки и порезы. — Они бойцы. Защитники. Если ты хочешь пережить всё это, тебе придется дать им шанс быть теми, кто они есть. Может быть, им нужно проиграть, прежде чем они поймут, что здесь есть ради чего побеждать. — Она встает, забирая свой смузи и сумочку.

— Ты уходишь? — Честно говоря, с самого начала мне было не по себе от того, что она здесь, но теперь я с ужасом думаю о том, чтобы остаться одной в этом месте.

Сейчас три часа ночи.

Самое тихое время в этом заведении.

Она бросает на меня извиняющийся взгляд и направляется к двери.

— У меня была не одна стычка с Красавчиком Ником Бруином, и я знаю, что в какой-то момент он зациклился на тебе. В этой ситуации у тебя больше контроля, чем ты думаешь, но чтобы овладеть им, тебе придется работать вместе с ними, а не против них.

Я встаю, бросая обертку на стол.

— Спасибо, — говорю я, мои щеки неловко горят, когда я указываю на Сая. — За помощь, и вообще за всё. И передай спасибо Огги и мисс Крейн тоже, ладно?

— Передам. — Она сдержанно улыбается мне, и мгновение спустя ее уже нет, дверь заперта. На этот раз, однако, она заперта изнутри.

Я не пленница.

От этой мысли, пожалуй, избавиться труднее всего.

Реми

В первый раз я оказался в «Бархатном Убежище» шесть месяцев назад. Я был с Саем. Мы пришли поговорить с Киллианом Пэйном о погашении нашего долга за то, что он спустил Нику с рук убийство Дэниела. Те переговоры в итоге вылились в три татуировки Киллиана, единственную букву на груди Тристиана Мерсера и маргаритку на запястье его Леди.

Сай тогда чувствовал себя виноватым. Он знает, как я отношусь к татуировкам на людях — это не может быть просто кто угодно или какой-то заезженный эскиз. Но цена казалась оправданной. Даже если бы я набивал какое-то дерьмо на каком-то дерьмовом человеке, это была плата за возвращение Ника, что делало эти татуировки важными, священными в таком смысле, который люди, носящие их, даже не могли начать осознавать. Для меня этого было достаточно.

Во второй раз, когда я пришел в «Бархатное Убежище», я был в хлам угашенный, вломившись в подвал, чтобы осквернить их актив.

Мне не понравилось «Убежище» ни в один из тех разов, не нравится оно мне и сейчас.

Заглушив мотор байка, я сужаю глаза, глядя на здание, и холод оседает в моих венах. Это новая постройка, сплошь чистые линии и фальшивая элегантность. По-видимому, в новых зданиях есть какая-то стерильность, от которой не избавиться, даже превратив его в бордель. Оно напоминает мне дом моего отца. Его офис. Его отели. Его инвестиционную недвижимость. Я вырос в точно таких же зданиях: бесчувственных, но при этом почему-то утомительно показушных. Наверное, поэтому мне понадобилось так много времени, чтобы уйти из церкви — эта зудящая потребность стоять где-то, где есть история, душа, мудрость. Мой отец из тех людей, кто выложит сотню кусков за первый же оттенок белого, на который упадет его взгляд. Никакой жизни, никакого тепла, никакого креатива — но эй, если ценник достаточно высок, значит, это роскошно, так ведь?

Я усмехаюсь, слезая с байка.

Поднимаясь по ступенькам, я сохраняю бдительность, моя рука не отходит далеко от пистолета. Меня не приглашали. Гнилостная пасть Южной стороны заманила бы в свою ловушку кого угодно, питаясь отчаянием, долгами, зависимостью и сексом, но за конкурирующим Королем или Наследником всегда будут следить. Трудно зайти сюда и не отправиться тут же на поиски новой дозы тех стимуляторов, которыми меня раньше накачивал Кэш. Они помогли мне пережить несколько тяжелых ночей и еще более тяжелых дней, но здесь небезопасно.

Даже когда я просто прохожу в дверь, моя кожа кажется слишком натянутой, а нервы сжаты в пружину в ожидании конфронтации. Но вместо этого я получаю высокую латиноамериканочку, крадущуюся через фойе, чтобы поприветствовать меня. На краткий миг я завороженно наблюдаю за тем, как ее черное платье сидит на ее изгибах, за его складками и покачиваниями, резко выделяющимися на фоне ее смуглой кожи.

Остановившись, она долго оглядывает меня с ног до головы, прежде чем промурлыкать:

— Ну привет, красавчик. Чем могу помочь?

Поскольку я джентльмен, я прячу пушку.

— Я ищу Августин.

Ее темные глаза мерцают вместе с ухмылкой, искривляющей губы.

— Прости, сердцеед. Августин уже целую вечность нет в меню. Но могу заверить тебя, — шагнув вперед, она прижимается ко мне, положив ладонь мне на грудь, — у нее нет ничего такого, чего бы не было у меня…

Я смотрю на нее сверху вниз с непроницаемым лицом.

— Я ищу кое-что конкретное.

Она склоняет голову набок, надув губки.

— Например?

— Парня. — Мне стоит трудов сохранить серьезное лицо, когда ее выражение лица так меняется. — Он должен быть примерно моего роста. Покрыт татуировками. Угрюмый и до тупости агрессивный. Та еще заноза в заднице, если честно. Отзывается на имя…

— Красавчик Ник. — Она делает шаг назад, закатывая глаза. Но теперь она знает, кто я такой. Я вижу это по тому, как она выпрямляется, по осознанию того, что я не Сай, а значит, я должно быть Мэддокс. Это охотно оседает в ее ауре, окрашивая ее в неприличный янтарный цвет. — Знаешь, если Герцоги собираются и дальше посягать на территорию Лордов, кто-нибудь из вас мог бы хотя бы сделать одолжение и подкинуть нам кусочек хера. Это не один из отелей твоего папочки.

Ну вот, началось.

— Тебе нужен не мой хер. — Достав бумажник, я пролистываю его в поисках трех Франклинов и протягиваю купюры одним движением пальцев.

Она щурится и тянется, чтобы выхватить их. Но затем снова прижимается ко мне, скользя пальцами в мой карман.

— Поверь мне, когда я говорю, что это так. — Когда она отстраняется, денег нет, они засунуты мне в штаны. — Или, по крайней мере, было так.

Нахмурившись, я достаю их, настаивая: