— Просто возьми. За беспокойство и за то, что укажешь мне правильное направление.

— Я свои деньги зарабатываю, и я чертовски хороша в этом, — говорит она, нацепив на лицо нарочито нейтральное выражение. — Но если ты хочешь раздавать кому-то своюмилостыню, то, уверена, на Авеню ей будут рады.

Девушка уходит, покачивая бедрами, и у меня в мозгу происходит какой-то сбой: я подумываю о том, чтобы окликнуть ее. Я представляю себе мили и мили этой гладкой золотистой кожи подо мной, и мне становится тесновато в штанах. У меня уже целую вечность не было хорошего траха. В этом году все идет совсем не так, как я думал. Во-первых, я полагал, что у меня будет Герцогиня, которая будет готова и полна желания предаваться грязным утехам. А еще я думал, что буду купаться в кисках шлюхорезок, потому что серьезно, берег ли хоть один Герцог в истории Форсайта свой член для кого-то одного?

Потому что по какой-то причине я так и делаю.

И не только это, я делаю так уже давно. С той ночи, как Винни ступила в башню, мой член был заблокирован. Я говорил себе, что это только потому, что знал — с ней будет просто охуительно хорошо. Какой смысл набивать живот арахисом, когда тебе вот-вот подадут сочный стейк портерхаус?

Но на самом деле дело не в этом.

Я понял это в ту же минуту, когда мои чернила вонзились в ее плоть, когда я пометил ее. Она стала моей.

Внезапно это стало единственным, на что хочет претендовать мой член — на те ее части, которыми я еще не завладел. Чтобы сделать это реальным. Чтобы сделать это окончательным. Брак тел. Декларация постоянства. Похоронить себя в ее киске и смотреть, как она принимает каждый отчаянный дюйм меня. Увидеть выражение ее лица, когда я покажу ей, что значит принадлежать Ремингтону Мэддоксу.

Как же бесит.

Вот что это значит.

Я молод, горяч и пиздец как богат. Я мог бы получить любую киску в этом месте, и мог бы получать ее каждый день — утром, в полдень и ночью.

Так какого же хрена я дожидаюсь ее?

— Тебе стоит это сделать. — Голос Ника вырывает меня из мыслей. Я поворачиваюсь и вижу его, прислонившегося ко входу в лаунж со скрещенными руками. Прошло четыре дня, так что его фингал стал скорее мутно-желтым, как и моя челюсть. Мышцы под моими глазами подергиваются, когда я рассматриваю футболку, в которую он одет — Американский футбол Университета Форсайта.

Футболочка Киллиана.

Я фыркаю.

— Сделатьчто?

Он дергает подбородком в сторону коридора.

— Намочить свой член. Объездить ее.

Я усмехаюсь, проследив за его взглядом.

— Не-а. Видишь ли, в отличие от некоторых людей, у меня есть базовое понятие верности. Но эй, раз уж она тебе так нравится, трахни ее сам.

— Пытался. — Он отталкивается от стены, запихивая кулаки в карманы все тех же спортивных штанов, в которых сбежал. — Никто здесь мне не даст. На мой хер наложено эмбарго в масштабах всего борделя. — Мне хочется много чего сказать на это. Но прежде чем я успеваю, он сдувается, качая головой. — Давай, чувак. Не здесь.

Холодно, я спрашиваю:

— А где? — Я понимаю, когда Ник опускает глаза, что он улавливает мой посыл. Он не вернется в башню, пока мы не разберемся с этим дерьмом.

Напрягая челюсть, он кивает в сторону задней части дома.

— Сюда.

Я следую за ним по коридору, мимо большой комнаты со шлюхами, которые выглядят достаточно скучающими, чтобы два Герцога, прогуливающиеся по их хате, привлекли их полное, неподдельное внимание.

Ник замечает это, объясняя забавным тоном:

— По утрам и дням тут не так много работы. Небольшой всплеск бывает около обеда, когда корпоративные типы заскакивают в перерыв по-быстрому. Но в основном здесь тихо до наступления ночи.

Мне в общем-то насрать, но я принимаю это к сведению, следуя за ним через дом и выходя через черный ход. Ник ведет меня в большой, индустриального вида гараж на заднем дворе. Он торчит как больной палец на фоне гладкого, бездушного богатства главного здания. Вот как я догадываюсь, что это построил Дэниел. У этого парня никогда не было вкуса к изящным деталям.

Внутри — огромное пещеристое пространство, пустое и полное эха. Несмотря на свежую осеннюю погоду, внутри жарко, металлическая крыша втягивает в себя все солнечное тепло. Середина помещения утоплена, огорожена окружающими ее перилами.

Внутри этой утопленной части стоит кровать.

— Это Яма, — говорит он. — Он заставлял нас трахать там девушек. — Глаза Ника прикованы к пустой кровати, тени заполняют его взгляд, и на секунду от этого слова «нас» мои глаза сужаются. — Киллиан прикрыл это дерьмо. — Затем он пожимает плечами. — Полагаю, тебя сюда послал Сай? Чтобы что? Разрешить всё раз и навсегда?

Когда он поворачивается и смотрит на меня, в его взгляде есть понимание. Думаю, именно это бесит меня больше всего. То, что Ник знает, что поступил неправильно. То, что он посмотрел на ситуацию, осознал, насколько она пиздецовая, взвесил всё в уме и почему-то оправдал её настолько, чтобы сделать это. Было бы проще, если бы все это оказалось большим недоразумением, но реальность такова.

Когда Ник наклоняется, чтобы затянуть шнурки, я делаю то же самое.

На самом деле это не то, чего я хочу.

То, чего я хочу — это старый Ник. Парень, на которого мы могли положиться, что бы ни случилось. Парень, который когда-то посмотрел моему отцу в глаза и сказал ему жрать дерьмо. Парень, который все равно после этого приходил ко мне домой, потому что Ник не знает смущения. Я хочу парня, который заплетал косички Тейт, а потом шел со мной мудохать старшеклассников, которые слишком много пиздели.

Я хочу своего лучшего друга.

Но вместо этого я получаю солдата Дэниела. Снова и снова. Тот ублюдок не просто залез ему под кожу; его токсичность пульсирует в его крови. Малиновый и бронзовый.

Ник стоит прямо, вздернув подбородок, глядя на меня сверху вниз, как будто у него, блядь, есть на это какое-то право. У него есть эта маска, которую он надевает, когда выходит на дело. Холодная каменная пустота. Он носит её и сейчас, глядя мне прямо в глаза, и вдруг все, о чем я могу думать, — это как он ставит те синяки на бедра Винни, трахая ее с этим блядским выражением на лице, словно он выше всего этого. Я думаю о том, как он заполнил ее, прежде чем выбросить, прямо как он поступил со мной и Саем два года назад.

А потом я отвожу кулак назад и бью его так сильно, что у меня кости трещат, от костяшек до самой грудины.

Треск его челюсти, то, как его голова отлетает в сторону, оглушенный стон, который он издает — все это приносит такое удовлетворение, что я обнаруживаю, как замахиваюсь для следующего удара, разминая кулак. Он смотрит на землю, выплевывая сгусток крови, а затем снова переводит взгляд на меня.

Но он не бьет в ответ.

Он неподвижен, как статуя — застыл — как будто просто ждет следующего удара.

У меня вырывается горькое фырканье.

— Что не так, Ники? Так долго был предателем, что забыл, как это делается? — С самого детства мы с Ником решали наши терки парой-тройкой крепких раундов, а то и пятью. Никто из нас не склонен затаивать обиды — это скорее по части Сая, — так что все, что нам когда-либо было нужно, это выпустить пар, нанести пару хуков, сделать друг другу немного больно. Так мы всегда решали вопросы.

Ник только приподнимает руки в приглашающем жесте.

— Давай еще разок, братан.

Я кривлю губы.

— Избивать до полусмерти того, кто не дает сдачи? В этом мало удовольствия. — Но я все равно делаю это, сжимая кулак, и второй удар, мерзкий хук в висок, действительно заставляет его пошатнуться. — С другой стороны, мало — это хоть что-то.

Ник тратит мгновение, чтобы отмахнуться от этого, крепко тряхнув головой, прежде чем снова принять стойку: ноги на ширине плеч, подбородок поднят.

Моя кровь закипает.

Я упираюсь ладонями ему в плечи и толкаю, рыча:

— Дай сдачи! — Ник делает шаг назад, твердо вставая на ноги, но не поднимает руки. Сверкая глазами, я толкаю его снова, и снова, его твердое тело рывками продвигается по полу душного здания. Пот стекает по моей брови, и я рявкаю: — Дерись со мной, конченая ты мразь!