Ник только сжимает челюсти, принимая мой следующий толчок с горькой усмешкой.

— Потому что Южная сторона превратила тебя в слабого, двуличного труса. — Еще один толчок.

Наконец в его глазах вспыхивает искра. Небольшая — на нем все еще эта чертова каменная маска — но его мышцы напрягаются, когда он толкает меня в ответ.

— Потому что я, блядь, заслужил это! Вот что ты хочешь услышать, Реми?

Я с силой отбиваю его руки.

— Да пошел ты! Мы все знаем, что ты это заслужил! Я хочу знать, почему!

Каменная маска вдребезги разбивается, лицо Ника искажается уродливым, порочным отчаянием.

— Потому что я, блядь, убивал ее! — взрывается он, толкая меня с такой силой, что я отлетаю назад. — Думаешь, ты понимаешь? Ты ни хера не знаешь. Ты ее не любишь! — Он наступает на меня со сжатыми кулаками и красным лицом. — Ты не знаешь, каково это — отдать кому-то всё, только ради того, чтобы тебе швырнули это обратно в лицо. Ты не знаешь, каково это — бороться с этим... этим ебаныминстинктом, каждую секунду дня — просто взять и подчинить её себе.

Я отскакиваю назад, толкая его в горло.

— Но ты не поборол его, — рычу я, оскалив зубы. — Ты поддался. Я видел эти ебаные синяки! Я знаю, что ты с ней сделал!

Я воочию наблюдаю, как его следующие слова поднимаются на поверхность, звуча настолько надрывно и безумно, как будто они прорывают себе путь через его голосовые связки.

— А я видел, как кусочек нее, блядь, умирает, пока я это делал!

Я не уверен, что когда-либо раньше слышал, чтобы Ник кричал. Не так, не от гнева. Они с братом довели самоконтроль до уровня искусства. Но это? Вздымающаяся грудь, неприкрытая истерика в глазах...

Это заставляет меня абсолютно замереть.

Ник стоит так долгую секунду, тяжело дыша, пока ярость медленно отступает. То, что остается после, — это мрачного рода истощение. Когда он оседает на пол, это изгибает его плечи в усталую, удрученную линию.

— Это должно было быть идеально. Это должно было быть... — Он роняет лоб на ладонь, качая головой. Остальное вырывается рваным тонким шепотом: — Она плакала.

Я закрываю глаза, делая долгий, успокаивающий вдох.

— О чем ты, блядь, говоришь?

Отвечая, он не смотрит на меня, устремив взгляд в какую-то неопределенную, далекую точку.

— Знаешь, иногда девчонки плачут, и это просто как... слезы и сопли, и в основном это просто раздражает, но это было... — Он облизывает губы, лицо становится пепельно-серым. — Это было так, как будто она умирала, Реми. Не в прямом смысле. А в том смысле, когда... внутри просто ничего не остается.

Мое лицо искажается в замешательстве.

— Потому что ты ее трахнул?

Наконец он поднимает взгляд, его глаза скрыты под веками и пусты.

— Потому что я сломал ее.

Я издаю недоверчивый смешок.

— Ну, если не ты, то ее отец уж точно, блядь, сделал это!

Он взрывается:

— Я не думал о... — но слова обрываются со щелчком его зубов. — Я просто знал, что если оставлю ее у себя, то сделаю это снова.

— И поэтому ей приходится жрать дерьмо, потому что у тебя нет ни капли ебаного самоконтроля?

— У меня было два года самоконтроля! — огрызается он, напрягая плечи. — Иди нахуй, ты не понимаешь.

Я усмехаюсь.

— В этом-то и проблема, не так ли? Все как всегда. У тебя возникает проблема, ты сваливаешь и решаешь ее в одиночку. Не хочу тебя огорчать, но у тебя это хреново получается. — Кипя от разочарования, я требую: — Так, блядь, расскажи мне, в чем проблема, хотя бы раз, вместо того чтобы делать только хуже.

Повисает долгая пауза, и я уже убеждаюсь, что это бесполезно. А затем он медленно выдыхает, опустив голову.

— Когда я с ней, это как... есть вещи, которые мне нужны. Именнонужны, а не просто хочется. И если они не происходят, я схожу нахуй с ума.

Я поднимаю бровь.

— Вещи, которые тебе нужны?

Кивая, он объясняет:

— Мне нужно прикасаться к ней. Мне нужно, чтобы она смотрела на меня. Мне нужно пробовать ее на вкус. Мне нужно, чтобы все знали, что она моя. Мне нужно, чтобыона знала, что она моя. Мне нужно ее внимание. Мне нужно...

— Что тебе нужно, так это масштабная терапия. Я имею в виду, Господи, Ники. — Я зарываюсь пальцами в волосы, дергая за корни. — Я не собираюсь притворяться, что сам не хочу ее до одури, но она всего лишь девчонка.

Ник бросает на меня взгляд краем глаза, и да. Справедливо.

Она не просто девчонка, и мы оба это знаем.

Вместо того чтобы озвучить это, он продолжает:

— Я знал, что бы ее отец ни приготовил для нее, это, вероятно, полный пиздец. — Он вскидывает голову, безрадостно улыбаясь. — Но больший ли пиздец, чем я сам?

Я тру виски от нарастающей боли в голове.

— Блядь.

Он кивает.

— Вот именно.

Пиздец в том, что я это понимаю. Путь из пункта А в пункт Б, вымощенный лучшими из худших побуждений. Раньше это не имело для меня никакого смысла, да и если честно, не особо имеет и сейчас. Это безумие.

Но иногда я тоже безумен.

Я издаю вздох, который, кажется, никогда не кончится, и опускаюсь рядом с ним на цементный пол.

— Ник, — начинаю я, упираясь локтями в колени. — Судя по тому, что я слышал, у Винни была довольно ебаная жизнь.

Он щурится.

— Ты не заставишь меня чувствовать себя еще хуже, чем...

— Я говорю это не для того, чтобы ты почувствовал себя хуево, — настаиваю я. — У вас с Саем реально хорошая семья. У вас три прекрасных родителя, которые вас любят. Целыхтрое. Вы оба получили хорошее воспитание. У вас были вожатые, летние лагеря и неловкие родительские разговоры, которые, вероятно, заканчивались объятиями, подарочными картами или типа того. И у вас были вы сами. Да, вы деретесь, но вы с Саем заботитесь друг о друге. Черт возьми, большинство ваших драк происходитпотому, что вам не плевать друг на друга.

Он закатывает глаза.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что у вас была, блять, мечта, и посмотри, кем вы оба стали. Невротичные, одержимые, импульсивные, неуверенные в себе психи. — Я поворачиваюсь к нему, бросая долгий многозначительный взгляд. — А теперь представь, если бы у вас не было ничего из этого. — Ник отводит взгляд. — У Винни есть проблемы, бро. Она привыкла, что с ней обращаются как с дерьмом, и она выросла среди Королевских особ, где люди ничего не отдают, не желая чего-то взамен. — Смягчать удары — не то, чем я обычно заморачиваюсь, но сейчас я делаю попытку. — Мне кажется, чем сильнее ты ее хочешь, тем больше она будет отворачиваться. И я не думаю, что она может с этим что-то поделать. Ты для нее как человеческая версия того ящика, в котором ее держал отец. Ты душишь ее, мужик.

— То есть ты говоришь, что я должен сдаться. — Каменная маска возвращается, но она уже не та. Эта высечена не из высокомерия. Она излучает горе. — Я должен смотреть, как она сосет твой член и скачет на моем брате, и просто... — Ник смотрит на углубленную часть здания — яму, как он ее назвал — и качает головой. — Я не знаю, как отпустить ее, когда она прямо передо мной.

— Я говорю, что тебе нужно дать ей немного ебаного пространства, чтобы дышать. — Я поднимаюсь на ноги, чувствуя себя болезненно и выжатым, как лимон, для того, кто даже не получил ни одного удара.

— Как? — спрашивает он.

Пожав плечами, я протягиваю ему руку, наблюдая, как он поднимает на нее взгляд.

— Ты мог бы начать с того, чтобы сказать «прости».

Он смеется. Это звучит самоуничижительно и без капли юмора, но вот до чего все дошло.

— Извинения кажутся пиздец какими слабыми, бро. В смысле, Hallmark не выпускает открыток для такого уровня проеба.

— Нет, не выпускает, но даже ты можешь проглотить гордость и просто произнести эти слова. — Но я не смог. Я закрасил ебучую расческу черным маркером, а она даже не знает, что это значит. С другой стороны, мой проеб гораздо меньший.

Он вздыхает и берет мою руку. Я отрываю его от земли.

— Думаешь, она их примет?