— Убирайся, — рявкает она, бросаясь к двери. — Убирайся нахуй отсюда!

Она бьет основанием ладони в дверь, захлопывая ее прямо перед моим носом.

После этого становится тихо. Никаких голосов. Я даже не слышу вечеринку, которая идет внизу. Может быть, они все разошлись. Может быть, я просто оглох и не слышу ничего, кроме шума в собственной голове, где прокручивается слайд-шоу бедер Лавинии.

Я бреду в свою спальню; тот проблеск гордости, который я чувствовал раньше, испарился, превратившись во что-то едкое и острое. Когда я включаю свет, комок пуха на моей кровати извивается, потягиваясь, и Арчи открывает глаза, чтобы посмотреть на меня в дверном проеме. Проведя ладонью по лицу, я ощущаю обжигающее желание повернуть время вспять. Начать эту ночь заново. Оказаться в том месте, где я буду знать, что сегодня она залезет в эту постель ко мне. Знать, что когда я проснусь, я найду ее, свернувшуюся калачиком рядом со мной, кожа к коже.

Но ничего этого не случится.

Мне требуется всего несколько минут, чтобы свалить всю свою одежду в ту же спортивную сумку, в которой я ее принес. Ноутбук, телефон, обувь, книги.

Перед уходом я наклоняюсь, чтобы коснуться Арчи, и его голова утыкается мне в ладонь с мурлыканьем. А затем я кладу дневник на подушку — ее подушку — и выхожу за дверь, оставляя за собой шлейф разрушений.

Лавиния

Не хочу звучать как мученица, но получать травмы — это часть жизни Лучии. Физические, эмоциональные, духовные — никаких ограничений. Нас испытывали, ломали, собирали заново и снова разбирали на части.

Я пережила отца.

Я пережила Ника Брюина.

Я переживу и боль, причиненную Саймоном Перилини, но это не значит, что мне не больно. Отчасти в этом была и моя вина. В учебниках Сая этому есть точное определение. Трансфер: перенос романтических чувств на человека, выступающего в роли защитника.

Сай спас меня из ящика. Защитил от отца. Вполне естественно, что у меня возникли к нему какие-то чувства, пусть даже нелогичные. Трансфер. Это единственное, чем я могу объяснить свою реакцию после того, как он причинил мне боль. То, как я плакала, растерзанная и окровавленная, в ванной, пока Верити помогала мне. То, что япозволила ей помочь мне. Вот насколько все было плохо.

Ник ждет снаружи, когда Верити подъезжает к бордюру.

Часы на приборной панели показывают начало четвертого утра, и я крепче сжимаю пакет в руке, прежде чем повернуться и поблагодарить ее.

Но не успеваю я ничего сказать, как она качает головой.

— Не стоит благодарности. — Ее взгляд падает на пакет. — Ты будешь в порядке?

— Да. — Круглосуточная клиника, в которую она меня отвезла, была из тех, где не задают лишних вопросов, но я сказала им правду: мой партнер очень щедро одарен природой, и я с этим не справилась. Доктор отпустил меня с пакетиком английской соли, инструкциями принимать теплые ванны, использовать пакеты со льдом и с пробником лубриканта. «Это ваш лучший друг, — сказала она, вкладывая его мне в руку. — Не жалейте его».

— Нет, я имею в виду... это хорошо, но как насчет... — Верити кивает в сторону Ника, приближающегося к машине. Я написала ему десять минут назад, чтобы предупредить, что мы едем.

Я выдавливаю из себя улыбку, которая кажется уставшей и вымученной.

— С Ником все нормально. Мы вроде как... уладили наши разногласия.

Она выглядит так, словно у нее гора с плеч свалилась, но тут он уже открывает мою дверь. Наклонившись, он переводит взгляд с меня на нее и спрашивает:

— Все в порядке?

Мы с Верити быстро переглядываемся, отметив, как неестественно и неловко прозвучал этот вопрос.

— Звони, если что-нибудь понадобится, — говорит она, когда я выхожу.

Ник подходит к дверям башни и придерживает их для меня. Игнорируя мой взгляд, он спрашивает:

— Ты сможешь... подняться по лестнице?

Я закатываю глаза.

— Моя киска может быть немного травмирована, но ноги работают отлично.

У него хватает такта не произносить «я же говорил», когда я медленно поднимаюсь, морщась от трения между ног. К тому моменту, как мы добираемся до самого верха, я начинаю задумываться, не лучше ли было просто поехать на лифте. Конечно, у меня случилась бы паническая атака, и я, вероятно, потеряла бы сознание, но все же.

Ай.

В ванной я бросаю пакет в ящик под тампонами и плойкой и машинально готовлюсь ко сну. Глядя в зеркало, я натягиваю на лицо смелую маску, словно мне не стыдно, не больно, и я не унижена. И все же подозрения остаются.

Что, если Сай не урод? Что, если дело во мне? Смогла бы такая девушка, как Хейли, выдержать его? Или одна из других шлюхорезок братства? Стали бы они после этого плакать в ванной, как большие малыши?

Когда я выхожу из ванной, Ник ждет меня. Он уже скинул обувь и снял рубашку.

— Сай ушел, — говорит он. Одной рукой опираясь на дверной косяк, он загораживает проход. — Можешь лечь со мной.

Его обнаженная грудь возвышается передо мной, мускулистая и покрытая татуировками. Я завороженно смотрю на нее.

—...Спать? — уточняю я.

Он отстраняется, хмуря брови.

— Господи, да я не собираюсь приставать. — Засунув кулаки в карманы, он отворачивается. — Забудь. Просто не ходи к Реми. Он сегодня накачан этой дрянью под завязку.

Я могла бы спать в кровати Сая. Не то чтобы я его боялась, просто...

Наверное, я разочарована.

Разочарована и потеряна, потому что у меня появилась привычка. Когда нам больно, мы с Саем идем друг к другу. Он не всегда облегчает боль. Иногда ему вообще плевать. Но именно так я понимаю, что все в порядке. В какой-то момент я смирилась с тем, что мы с Саем — медики друг для друга, и не могу избавиться от фантомного желания пойти к нему, потому что я привыкла к боли. Это правда. Но Сай научил меня, что боль переносится легче — хоть на капельку, — когда ты не одна.

Прежде чем Ник успевает уйти слишком далеко, я сдаюсь.

— Стой. — Он останавливается, мышцы на его спине напрягаются, когда он оборачивается и вопросительно поднимает бровь. — Ладно, — решаю я, выключая свет в ванной и следуя за ним в его спальню.

Я неуверенно переступаю порог — я не была здесь с того дня, как забрала старую коробку из-под сигар Летиции. Здесь больший беспорядок, чем я когда-либо видела: повсюду разбросана одежда и книги, но здесь не грязно. Просто обжито. Воздух пропитан запахом Ника, и я вдыхаю его, гадая, какие чувства он у меня вызовет.

Ужас? Страх? Комфорт?

Ответом становится странное, закипающее нетерпение, которое ничуть не утихает, когда он расстегивает ширинку и стягивает джинсы с бедер. Я отворачиваюсь, чувствуя, как внутри все трепещет, когда вхожу.

— У тебя есть фут...

Молча Ник тянется к кровати, берет футболку и протягивает ее мне.

Я узнаю ее — ту самую, что была на нем сегодня.

Я переодеваюсь отвернувшись, оставив бюстгальтер, пока натягиваю его футболку через голову. Она большая и мягкая, пропитанная тем же запахом, что и его комната, но более чистая, более успокаивающая. Стянув юбку, я поворачиваюсь, нервно ломая руки, и смотрю, как Ник закрывает дверь.

— Оставишь щелочку? — спрашиваю я, оттягивая подол ниже. — Для Арчи? — Но тут мой взгляд падает на дверь — на ее обратную сторону — и я подхожу ближе, чтобы рассмотреть. — Какого хрена?

На внутренней стороне двери Ника нарисована девушка. Синие волосы. Черные глаза. В ее волосах змеи, как у Медузы, но они скручены по бокам головы, словно демонические рога.

Она держит череп.

Нет.

Этоя держу череп.

Ник фыркает, запуская пальцы в волосы.

— Я не знаю. Он работал над этой херней несколько дней. Не пугайся, если проснешься в пять утра и увидишь, как он стоит здесь.

Это сбивает с толку, но я не могу точно сказать почему. Реми уже рисовал меня раньше, и некоторые из рисунков были кровавыми, пугающими, но по какой-то причине от этого меня пробирает дрожь. Появляется импульсивное желание спросить Ника, так ли я выгляжу, хотя это было бы глупо. Это стилизация, а не суперреализм.