— Ну, ладно, — говорю я, демонстративно закатывая рукава. Похоже, я заканчиваю эту ночь двумя победами. Одна — за потерю девственности, вторая — за то, что выбью дерьмо из своего брата.

Ник готовится, сканируя толпу вокруг нас, и его взгляд останавливается на ком-то у бара.

— Верити, — говорит он отрывисто, дернув подбородком. — Поднимись наверх и проверь Лавинию.

Ее глаза прыгают с него на меня, но она не задает вопросов, просто кивает и исчезает на лестнице.

Гул тату-машинки Реми стихает, и секунду спустя он подходит к нам, переводя взгляд с одного на другого, его брови плотно сдвинуты.

— Да ладно вам, не разводите здесь кровавое месиво. Не сегодня. У меня нет на это сил. — Но затем он оглядывается. — А где Винни?

— Наверху, — отвечает Ник, не сводя с меня глаз.

Реми смотрит в потолок.

— Какого хуя происходит?

Я вскидываю подбородок, одаривая его холодной ухмылкой.

— Понимаешь, Ники здесь думает, что собирается надрать мне задницу за то, что я был немного грубоват с Герцогиней. Видимо, он единственный, кому это позволено.

— Грубоват? — Реми смотрит на меня, страх наполняет его глаза. — Что ты сделал?

— Я выебал ее, — говорю я, но даже чувствуя тот шепот гордости, пустота преобладает. — Она сама напросилась — я ее не принуждал. — Даже произнося это, я понимаю, что хожу по краю, но они бы не поняли. Было горячо, она была мокрой, и онапустила меня, а дальше мое тело взяло верх. Смутившись, я добавляю: — Ничего такого, с чем бы не справились таблетка адвила и пакет со льдом...

Хуяк!

Кулак Ника врезается мне в челюсть. Толпа за ним смыкается плотнее, шокированные голоса сливаются с музыкой. Я чувствую вкус крови и выплевываю ее на пол, поворачиваясь, чтобы устремить на него медленный, убийственный взгляд.

— Младший братец, — предупреждаю я, — подумай, что ты делаешь.

Перилини против Брюина — это поединок века. Тот вид боя, за просмотр которого люди платили бы большие деньги — не из-за спортивного мастерства, а потому, что на этот раз был бы объявлен истинный победитель. Законный лидер этой кучки отбросов.

— Я говорил ей, что так и будет, — цедит он сквозь зубы, его кулаки все еще сжаты по бокам. Громче он лает: — Я, блядь, знал, что ты это сделаешь! Я отдал ее тебе — вам обоим — а вы сидели там и кормили меня дерьмом о том, что будете лучше заботиться о ней. — Он качает головой, мрачно смеясь. — Тебе почти двадцать два года, а ты до сих пор не знаешь, как отделить свой стояк от кулаков.

— Кто бы говорил, — отвечаю я, чувствуя, как нарастает волна. — Мы бы не оказались в этой заднице, если бы ты не провел последние два года, срываясь с цепи, продавая свою душу и навыки Южной стороне. Если бы ты не выкрал дочь Короля прямо у него из-под носа и не убивал, не калечил и не отрубал головы, чтобы пролезть ей под кожу. — Я делаю шаг ближе, чувствуя, как все эмоции последних нескольких дней — а может, и дольше — вырываются на поверхность. — Если бы не ты и твои собственные ебаные проблемы с контролем импульсов, мы бы не были на испытательном сроке — тем более под угрозой потери всего братства!

— Не пытайся перевести стрелки на меня, — говорит он, сверкая глазами. — Я сделал то, на что ни у кого другого не хватило смелости.

Я дико жестикулирую в сторону толпы.

— Ты сам это признал! Тебе насрать на ДКС.Всё, чего ты хочешь, это ее пизду, а теперь ты устраиваешь истерику, потому что она отдала ее мне. — Отлив внутри меня ощущается так, словно меня потрясло землетрясение, морское дно сдвигается под ногами. Все эти месяцы, когда я пытался удержать нас вместе — клуб, Герцогов, Лавинию, — затащили меня еще глубже в водоворот. — Без меня у тебя не было бы дома, семьи, защиты — и у тебя уж точно, блядь, не было бы ее. Не забывай, — шиплю я, тыча пальцем ему в грудь, — Я тот, кто ее спас.

Огненный взгляд Ника следует за моим пальцем, и я знаю, о чем он думает. Будь я кем-то другим, он бы отрезал его и подарил ей в качестве подарка. Вместо этого он одаривает меня темной, пустой усмешкой.

— Так ты думаешь, что ты здесь герой? После того, что ты только что сделал? — Качая головой, он оглядывает меня с головы до ног, скривив губы. — Да, я трахал ее, но, по крайней мере, я видел это таким, какое оно есть. Посмотри на себя, выебываешься, как будто стоит гордиться тем, что ты засунул эту хуевину в кого-то, кто даже не может от тебя отбиться. Ты не герой, старший брат. — Он смотрит мне в глаза, обнажая зубы. — Ты конченый неудачник.

Цунами вырывается на свободу, дикое и неуправляемое. Я бросаюсь на него, но стена жилистых, покрытых чернилами мышц вклинивается между нами, отбрасывая меня назад.

— Довольно! — кричит Реми, и сквозь бело-горячую ярость я чувствую руки братьев по братству, сжимающие мои плечи. — Вы этого, блядь, не сделаете. Это именно то, чего он добивается — вы же понимаете, да? — Реми отталкивает меня от Ника, прижимая два пальца к своему виску. — Он проникает в ваши головы и ебет мозги! Желтый и красный дают бронзу. Откройте свои глаза, сука!

Сбрасывая его руки, я смотрю на своего друга, его зрачки расширены и безумны.

— О, это просто охуительно. Вы две ходячие катастрофы. Реми ни на секунду не прекращает нюхать дурь Гадюк, чтобы хотя бы понять, что происходит, а ты, — говорю я Нику, все еще жаждая почувствовать, как хрустят его кости под моими костяшками, — все так же шныряешь у нас за спиной — не отрицай этого. Думаешь, мы не заметили все эти экскурсии, в которые ты ее таскал? Признайте уже, — рявкаю я. — Вы оба не можете функционировать без надзирателя!

— О, и это ты, так? — спрашивает Ник с враждебным взглядом. — Может, спустишься со своего креста на секунду, чтобы осознать, что никто не хочет, чтобы ты за ними надзирал!

Я чувствую, куда должен прийтись удар — прямо сюда. Я бы врезал ему. Реми вмешался бы, может, некоторые из братьев тоже, может, даже кто-то из шлюхорезок. Это было бы мерзко, кроваво и прекрасно, и я даже не чувствую желания начинать это. Я смотрю на них, на этих мужчин, которые должны быть моими братьями, моей семьей, по крови и по духу, и ничего не чувствую. Нити, которые раньше удерживали нас вместе, больше не существуют.

И меня заебало притворяться, что это не так.

— Что ж, я ухожу, — говорю я, поворачиваясь к лестнице. — С меня хватит.

Нахуй все это.

Нет, нахуйих.

Я стряхиваю с себя новичков и протискиваюсь мимо Реми и своего брата, оставляя их обоих позади. Дойдя до лестничной клетки, я взбегаю на третий этаж, толкаю дверь и вхожу в темную тишину. Мы с Реми начали вечеринку еще до того, как село солнце, поэтому здесь не горит свет, и пещерообразное пространство залито лишь жутким свечением горизонта, проникающим сквозь циферблат часов.

Я даю себе секунду подышать — подумать.

И тогда я слышу голоса.

Глядя в сторону ванной, я вижу полоску света. Дверь приоткрыта едва ли на дюйм. Шепот тихий и слабый, и чем ближе я подхожу к двери, тем больше понимаю, что это Верити.

Приложив ухо к щели, я слышу, как она говорит:

—...не нужно накладывать швы, но мы должны тут промыть. — Голос мягкий, нерешительный и настолько осторожный, что у меня сжимаются кулаки.

Слышится долгий шмыгающий звук, а затем искаженный ответ Лавинии:

— Я сама.

Не задумываясь, я толкаю дверь. Лавиния сидит на унитазе, раздвинув колени, а Верити вытирает кровь с мягкой кожи ее внутренних поверхностей бедер. Я замираю, наблюдая, как Лавиния берет тряпку, ее лицо залито слезами. Без единого слова она собирает свои голубые волосы, скручивает их и придерживает одной рукой, пока опускает голову, протискивая тряпку под юбку.

Когда она вытаскивает ее обратно, тряпка красная.

Мой рот приоткрывается вместе со сдавленным выдохом, и Верити резко оборачивается, замечая меня.

Ее лицо искажается во что-то, чего я никогда на ней не видел: перекошенное и свирепое — лицо женщины, которая могла бы стать Герцогиней, но не стала.