— Ты принимаешь, — спорю я, бездумно, безрассудно входя и выходя из нее. Он даже не вошел наполовину, но это секс. Он мокрый, горячий и намного медленнее, чем мне хотелось бы, но я трахаю ее, и одного этого факта, крутящегося в моей голове, почти достаточно, чтобы заставить меня извергнуться.

Она качает головой, с щек сходит краска.

— Я не могу, пожалуйста, давай я… я закончу рукой.

Я бы узнал сопротивление где угодно, и прямо сейчас бедра Лавинии приподнимают ее, в то время как моя рука прижимает ее вниз. Я даже не задумываюсь об этом. Я сопротивляюсь в ответ, и это похоже на секс, которым мы занимаемся. Инстинктивно, фундаментально, сила столь же жизненно важная, как кровь, гудящая в моих венах. Я крепко хватаю ее и толкаюсь вверх, пробивая себе путь внутрь.

Крик вырывается из её горла, и она падает на меня. Сначала я не понимаю, что это за острая вспышка — её зубы впиваются в моё плечо, — но эта боль мне знакома, она заставляет меня двигаться ещё яростнее и глубже, как и всегда. Возможно, позже я посчитаю себя слабым за то, что поддался этому призыву к бою — этому желанию трахаться, — но прямо сейчас я крепко прижимаю её к себе и позволяю этому чувству поглотить меня. Я слишком сосредоточен на том, чтобы войти внутрь, чувствовать её вокруг себя и делать её своей.

— Сай! — выдавливает она, пытаясь отстраниться. Я удерживаю ее на месте.

— Я близок... просто, — рычу я, прижимая ее вниз, — блядь, расслабься.

Она так занята тем, что терпит это, что, вероятно, даже не замечает воздуха, коснувшегося ее задницы, когда я задираю ее юбку вверх, широко раздвигая ее.

— Охуеть можно! — восклицает кто-то. — Чувак, он ее жарит!

Мне не нужно видеть устремленные на нас взгляды — я и так чувствую всю их тяжесть, которая лишь усиливается от резкой боли: её зубы глубоко и карающе впиваются в моё плечо, точь-в-точь как я причиняю боль ей. Я не знаю, что именно из этого поджигает моё тело изнутри, но я хрипло рычу и крепко прижимаю её к себе, чувствуя, как этот огонь разносится по моим венам подобно взрыву.

Мое тело сводит судорогой, и она напрягается на мне, готовясь к удару. Я кончаю так сильно, что в глазах белеет. Где-то на задворках сознания я понимаю, что все это видят — как пульсирует мой член, накачивая ее моей спермой. В долине между осознанностью и полным ебаным хаосом, которым является оргазм внутри девушки, я прощаю их. Всех. Ника — за то, что он так отчаянно гонялся за киской. Реми — за то, что он влюбился в искусство секса. Парней в братстве — за то, что они редко думают о чем-то другом.

Теперь мне всё понятно.

Киска — это простонеописуемо, блять.

Я не так глубоко, как мне хотелось бы, вошел лишь наполовину, и там всё ещё так тесно, что чудо, как у меня вообще сохранилось кровообращение, но это настоящий религиозный опыт. Мои бедра дрожат от силы извержения, челюсти сжаты на шипении, пока мой член не истощает себя полностью.

— Блядь, — выдыхаю я, откидываясь на спинку дивана, мышцы обмякают.

Я победил.

— Я просила тебя остановиться, — выплевывает она. Неудивительно, что она отталкивается от меня, мой обмякший член выскальзывает из нее, пока она пятится назад на ватных ногах.

— Стой, — говорю я ленивым, заплетающимся языком, но когда я тянусь к ней, она резко бьет меня по руке.

Ее бегство не стало сюрпризом.

А вот выражение лица — стало.

— Тебе так сильно хотелось стать нормальным парнем? — Ее глаза расширены и полны слез, нижняя губа дрожит. — Что ж, поздравляю. Ты такой же, как все остальные, Саймон.

Даже в тени я вижу влажный блеск спермы, стекающей по ее внутренней поверхности бедра.

Я отказываюсь смотреть на нее, вместо этого заправляясь обратно в джинсы.

На моей руке остается мазок крови.

Тупо глядя на него, я возражаю:

— Ты же всегда говорила, что сможешь меня выдержать, — но это бессмысленно.

Она уже растворяется в толпе людей, у большинства из которых хватило ума отвернуться, словно они только что не наблюдали за тем, как ее трахали.

Убольшинства хватило ума.

Но не у Такера.

Он приподнимает плечо в пожимании, а затем салютует своим напитком — жест ясный и легко читаемый.

Моя ошибка.

Это должно было раздуть то чувство в моей груди — чувство, в любви к которому мне не стыдно признаться: Триумф. Не то чтобы его там нет, оно есть.

Просто гордость потерялась внутри этой странной пустоты.

Я лучше других знаю, что иногда ты уходишь после победы сломленным и побитым. Истекающим кровью или хромающим. Лучшая победа приходит после тяжелого боя, и мы с Лавинией дрались на ринге неделями. Она не могла не почувствовать немного боли, но она сильная. Вот почему это должна была быть она. Она доказывала мне это снова и снова. Нет, она бросила мневызов. Она знала, на что идет, когда согласилась, и онасогласилась.

Мне не из-за чего чувствовать себя виноватым.

Абсолютно.

Поднявшись, я застегиваю молнию, не обращая внимания на пару шлюхорезок, которые бросают на меня любопытные взгляды. Достаточно много людей видело, как я трахал свою девушку — по-настоящему трахал ее, — так что сплетни начнут просачиваться сквозь толпу, и все слухи и шепотки о моей способности удовлетворить женщину, о том, мужчина ли я, будут похоронены навсегда.

Я как раз делаю знак новичку принести мне пива, когда мой брат расступается сквозь людей, словно Моисей, раздвигающий воды Красного моря. Я нацепляю на лицо пьяную — пустую — ухмылку, зная, что если кто и понимает, насколько знаменателен этот момент, так это он. Ник потерял девственность, когда ему было пятнадцать, на заднем сиденье машины какой-то шалавы. Той ночью он часами рассказывал об этом, лежа на своей кровати, подкидывая бейсбольный мяч, пока у нас обоих стояло, когда он передавал всё в мельчайших подробностях. Всё это время я думал, что это неправильно. Я на год старше. Я должен былего этому учить.

Сгорая от ревности, я всё равно дал ему пять.

Сегодня никаких «дай пять» не будет.

Он подлетает ко мне и бьет руками мне в грудь, яростно отталкивая меня назад.

— Что ты, блядь, наделал? — кричит он достаточно громко, чтобы привлечь к нам еще больше внимания.

— Не мог бы ты быть чуть более конкретным? — спрашиваю я, не желая позволять ему отнимать тот кайф, который я должен испытывать. — Это была длинная неделя.

Появляется новичок с моим пивом, и я тянусь за ним. Ник выхватывает бутылку, жидкость расплескивается на пол.

— Герцогиня только что убежала наверх. — Его голос понижается, капая ядом. — С кровью, текущей по ее ногам. Повторяю: что ты, блядь, наделал?

Я вижу темный блеск в его глазах. Он точно знает, что я сделал, и вместо того, чтобы подойти ко мне с праздничным напитком, который мне причитается, он ведет себя как мелочный, ревнивый засранец. Как всегда.

— Ничего такого, чего бы не делал ты, — отвечаю я, протискиваясь мимо него, — но я, по крайней мере, сначала получил разрешение.

Он хватает меня за плечо и разворачивает к себе лицом. Желвак на его челюсти дергается, и мой тоже. Здесь мы братья до мозга костей, каждый оценивает другого, и я точно понимаю, что это такое. Мы в одной секунде от срыва Ника Брюина из-за того, что я засунул свой член в его драгоценную киску до того, как он смог всунуть свой обратно.

Я жду, что он нанесет первый удар, предвкушение искрит на моей коже, как статическое электричество, но даже Ник знает, что мы не можем выяснять отношения на глазах у гостей.

— Выведите чужих отсюда, — рявкает он новичку, который так и не сдвинулся с места. Эта команда заставляет его действовать, и трое ДКС собирают гостей, включая Такера, и направляют их к двери. Братья из ЛДЗ не сопротивляются и не спорят. Они понимают так же хорошо, как и мы, что семейные дела — деладома — это личное.

Когда они уходят, Ник наклоняется, чтобы затянуть шнурки на ботинках, его мышцы напряжены и сжаты, словно пружина, и я смеюсь — звук такой же пустой, как и дыра в моей груди.