Это нехорошее чувство — осознавать, что я бы согласилась на это. Я бы позволила ему трахнуть меня прямо здесь, в какой-то случайной примерочной, и это почти наверняка был бы лучший секс в моей жизни.

Но потом...

— Мне насрать, сколько денег ты вбухал в это место, Реми, — разносится поверх музыки голос Джейд, — если ты будешь трахаться в моей примерочной, я тебя кастрирую.

Он замирает, засунув руку в штаны, его щеки покрываются красными пятнами, и я подавляю стон, наблюдая за тем, как он осторожно отступает от опасной грани нужды в своих глазах. Он бормочет: «Обломщица хуева», и со злостью — грубо — натягивает трусики до конца. Самое большее, что я получаю, это то, что он сжимает мою задницу, когда встает, но, делая это, он тяжело, прерывисто дышит в предвкушении.

— Мы закончим с этим позже.

Он ныряет сквозь занавеску примерочной, и первое, что я делаю, — это убеждаюсь, что по моему подбородку не текут слюни. Я поспешно одеваюсь, успокаивая сердце и либидо, пока собираю свои вещи. Мое отражение в зеркале раскрасневшееся и ошарашенное, кожа покрыта испариной. Я неделями с ужасом ждала того момента, когда один из этих мужчин возьмет меня, а теперь я, очевидно, чертовски отчаянно этого жажду.

Когда я выхожу из-за занавески полностью одетой, он уже расплатился и ждет меня со свертком пакетов под мышкой, аккуратно сложенных, чтобы убрать их в сумку на хвосте мотоцикла. Момент, возможно, и был разрушен, но взгляд, который он бросает на меня при моем приближении, говорит о том, что для его восстановления не потребуется много усилий.

Мы прощаемся с Джейд, которая одаривает меня некомфортно понимающим подмигиванием, и через мгновение мы оказываемся на улице.

Прочистив горло в попытке сбросить с себя фейерверки, я говорю:

— Спасибо.

Реми не мог в полной мере понять стоящую за этим значимость. Я даже не уверена, что сама ее понимаю — пока что. Для любого другого это просто одежда, но для меня — это маленький кусочек свободы. Его пальцы убирают волосы с моей щеки, и он говорит:

— Эти старые шмотки тянули тебя вниз. Ты не шлюхорезка. И, в любом случае, ты создана для большего, чем обноски. Ты из Королевской элиты. Ты — Герцогиня. — Он притягивает меня ближе, наклоняясь, чтобы прошептать: — Моя путеводная звезда.

Этот поцелуй не глубокий и не всепоглощающий, как те, что были раньше. Этот — сплошная сладость, его губы медленно, нежно запечатывают мои.

От этого он не становится менее гипнотическим.

— Мистер Мэддокс даже не будет знать, что с тобой делать, — говорит он, предлагая мне руку, пока я перекидываю ногу через мотоцикл, — но ни на минуту не думай, что я не знаю.

Лавиния

На короткий миг я думаю, что, возможно, и вправду могу скучать по Нику.

Он бы ни за что не потащил меня на ужин в загородный клуб, а если бы и потащил, то приклеился бы ко мне, как щит, вырывая веки любому из этих мудаков, вздумавшему косо посмотреть на мои синие волосы.

Конечно, он бы еще и выгуливал меня, как собаку на поводке, который сам же и держит, так что — нет. Он в правильном месте. Уютно сидит в своей клетке, именно там, где ему и место.

«Не выпускай меня, пока не перестанешь меня ненавидеть».

Наслаждайся вечностью, тогда.

— Боже, как я ненавижу этих людей, — говорит Реми, агрессивно дергая свой галстук. Я видела этого мужчину во многих ипостасях. Я видела Маньяка, неистового, с диким взглядом, угрожающего спрыгнуть вниз. Я видела Герцога, дерзкого и уверенного, входящего в спортзал посмотреть на бой. Я видела его раздетым до просто «Реми», сексуального, с голым торсом, лениво валяющегося на своей кровати.

Но я не была готова к Ремингтону Мэддоксу.

Черный костюм сидит на нем как влитой, превращая хулиганистого парня, которому я принадлежу, в картину, сотканную из контрастов. Черные брюки, белая рубашка. Черный пиджак, белый нагрудный платок. Он вышел из своей спальни выглядя именно так, явно как человек, привыкший одеваться для подобных случаев. Держу пари, он мог бы завязать этот галстук с закрытыми глазами и одной рукой за спиной.

Конечно, под всем этим изяществом всё еще видны признаки художественного гения. Татуировки на костяшках пальцев. Чернила, выглядывающие из-под воротника. Серебряные кольца на пальцах. Маркер, засунутый за ухо. Его волосы, хоть и причесанные, всё равно выглядят хаотично, будто тоже решили взбунтоваться.

Но длинные линии его тела безупречно заполняют сшитый на заказ костюм, и я наконец понимаю, что породу из человека не вытравишь — даже из Реми. В нем сейчас борются две половины. Суть его духа и долг перед своим именем.

Я чувствую то же самое, будучи Лючией. Втиснуться в платье, стоимость которого я даже не знаю, лишь бы не смущать человека, который могущественнее меня?

С этим у меня есть опыт.

Кровь — не водица.

И воспитание тоже.

— Хотя, видеть тебя в этом платье почти стоит того. — Его пальцы скользят по моему плечу, пробегая по тонким бретелькам, удерживающим полупрозрачную ткань. Ткань тонкая — почти прозрачная — и лишь на тон темнее цвета моей кожи. Если бы в нее не был вшит крошечный мерцающий бисер, на первый взгляд я бы казалась голой. Это провокационно, но удивительно элегантно, и Реми то и дело бросает на меняэти взгляды.

Тем не менее, в костюме и галстуке он двигается так же плавно, как и когда ходит полураздетым по башне; он небрежно шагает по галерее, ведя меня к лестнице. Люди вокруг оборачиваются, чтобы посмотреть на нас, задерживая взгляд, хотя трудно сказать, кто из нас двоих выделяется больше.

У Реми, очевидно, есть теория на этот счет: он наклоняется и протяжно шепчет мне на ухо:

— Каждый ублюдок здесь мечтает оказаться сегодня на моем месте.

Он ведет меня вверх по лестнице, через двойные двери в шикарный зал. Табличка у двери гласит: «Александровский зал». Реми кивает на нее и говорит:

— В детстве я называл это «Комнатой Санты».

Я смеюсь.

— Почему?

— Потому что каждый год здесь устраивали грандиозную рождественскую вечеринку, приходил Санта и мы фотографировались. Там были игры и печенье.

— И родители приводили тебя сюда?

— Иногда, — его взгляд бегает по комнате, — или няня.

Сегодня здесь нет никакого Санты. Только полный зал богатых мужчин и женщин, сидящих за круглыми столиками. Настолько знакомая картина, что я наполовину ожидаю увидеть здесь своего отца, но это лишь паранойя. Он не из тех, кто ходит в загородные клубы. В Форсайте полно всяких закоулков для богатой элиты, и он предпочитает темные, закрытые VIP-комнаты, о которых люди осмеливаются говорить лишь шепотом.

Официанты снуют сквозь толпу с бокалами шампанского. Реми ловко перехватывает два и один протягивает мне. Свой он выпивает одним глотком. Затем смотрит на пустой бокал, скривив губы.

— Да, мне понадобится что-то покрепче. — Он лезет в карман и достает крошечный пакетик с таблетками.

Я бы узнала наркоту Северной стороны где угодно.

На них выбит логотип гадюки.

— Где ты это достал? — шиплю я.

Он пожимает плечами.

— У того парня, Кэша Мани. Позвонил ему сегодня утром.

В ушах звенит требование Сая. Я надеялась избежать этого — разговора с Кэшем. Но теперь вижу, что опасения Сая не были беспочвенными. Для такого, как Кэш, мелкой сошки, пытающейся подняться по карьерной лестнице Северной стороны, клиент с такими глубокими карманами, как у Реми, — слишком лакомый кусок, чтобы его игнорировать, несмотря ни на какие распри. Я знаю, как это работает. Сначала он подсаживает его на стимуляторы. Ничего экстремального. Выстраивает отношения. Предлагает попробовать что-то новое, что-то посильнее, и ждет, когда тот вернется за добавкой. И так по кругу, пока Реми не подсядет на самую дорогую дрянь — «Гадючью метку», наркотик настолько мощный, что он может оборвать твою жизнь с той же легкостью, с какой разрушит ее, — и тогда он может с таким же успехом просто переписать на него свой трастовый фонд. Эту воронку опробовали и проверили в действии еще до того, как я себя помню.