Поцелуй сокрушительный, обжигающий, а его вес между моими ногами ощущается твердым и надежным. На этот раз, когда я задираю его рубашку, он отстраняется ровно настолько, чтобы я смогла стянуть ее через голову. Я много смотрела на Ника в последние годы, а за последние пару месяцев у меня была не одна возможность почувствовать его кожу.

Впервые я делаю это так — медленно, сладко, с признательностью — ощущая кубики его пресса под кончиками пальцев. Ник наблюдает за мной с расслабленной челюстью, что мне не доводилось видеть раньше, но я слишком занята любованием его телом, чтобы задумываться об этом. Я задерживаюсь на тонком и бледном шраме у него на боку и вспоминаю ночь, когда он там появился, — прошлое Рождество. Он пришел в мой номер в мотеле, чтобы отсидеться пару часов, с каменным лицом и ранениями — поверхностными.

— Помнишь ту ночь? — Сейчас его челюсть кажется почти такой же каменной, когда он кладет свою руку поверх моей, прижимая мою ладонь к своему боку.

Сглотнув, я киваю, раздвигая бедра для него.

— Ты кого-то убил.

Он толкается в меня, и даже сквозь слои нашей одежды это ощущается как удар током.

— Каждый раз, когда я оставлял тебя в том номере мотеля, я ждал снаружи в машине, — говорит он, наклоняясь, чтобы оставить мягкий, засасывающий поцелуй у меня на шее. — Я дрочил, думая об этом. Мечтал о том, какая ты на вкус. — Его рука скользит под подол моей майки, задирая ее. — Иногда, когда Дэниел был занят, я смотрел на тебя через его монитор. — Он стягивает майку через округлости моей груди; я поднимаю руки, и он снимает ее окончательно. Затем он скользит ниже, чтобы поцеловать кожу, а его язык высовывается навстречу моему отвердевшему соску.

Я выгибаюсь навстречу его губам, признаваясь в том, что, возможно, является моим самым мрачным секретом.

— Иногда я тоже думала о тебе.

Ник замирает, его губа цепляется за мою грудь, когда он встречается со мной взглядом.

— Да? — Я знаю, какой вопрос крутится у него в голове. Почему тогда? Почему я так яростно с ним боролась? Если я хотела его, почему просто не отдалась? Но по тому, как он дышит, глубоко и напряженно, по тому, как кончик его носа скользит по ложбинке между моими грудями, пока он сжимает их ладонями, превращая в холмики, я понимаю, что он уже знает ответ.

Тогда он не былНиком. Он был продолжением Дэниела. Моего отца. Форсайта. Он был еще одним мужчиной с ключами, который запирал меня. Он был сексуальным, великолепным и жестоким, и — возможно, именно это мой самый мрачный секрет:

— Ты был ужаснопугающим.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику от темноты в его глазах, потому что это не изменилось.

Я чувствую его сдержанность, когда он сжимает мою грудь, но он все равно действует всепоглощающе, его рот оставляет горячие засасывающие поцелуи повсюду.

— Мне не обязательно быть таким, Ласточка. — Его голубые глаза полыхают, когда он расстегивает мои шорты. — Я знаю, что это наша фишка. Притягивать и отталкивать. Мы оба любим хорошую борьбу — вот почему наше место здесь. — Я приподнимаю бедра еще до того, как он расстегивает молнию, позволяя ему стянуть шорты вместе с трусиками. Его голос рокочет, когда он опускается ниже, обжигая ладонями дорожку вниз по моим бедрам. — Но я могу сделать тебе хорошо. — Он останавливается прямо между моих ног, раздвигая бедра руками, и скользит взглядом вверх по моему телу. — Я мог бы, блядь, поклоняться тебе.

Он прокладывает горячую, агрессивную дорожку языком вверх по моей щелочке.

Я не уверена, что возбуждает больше: скользкое давление его языка или тот факт, что он ни на секунду не отрывает от меня взгляда, его голубые глаза пронзают меня насквозь, пока я тихонько стону, поджимая пальцы на ногах. Его руки раздвигают мои бедра, но это до смешного не нужно. Я сама раздвигаю их широко, зарываясь пальцами в его волосы и подаваясь бедрами навстречу его рту.

Он обхватывает губами мой клитор, и, несмотря на все разговоры о поклонении, выражение его глаз граничит с угрожающим, как будто он ожидает сопротивления тому, что заставляет меня почувствовать всю полноту движений его языка.

Ник вылизывает мою киску так, словно орудует пистолетом: мой клитор — курок, его язык — пуля, а мои глаза — умоляющая жертва.

И его меткость безупречна.

Я изо всех сил стараюсь не извиваться под ним, пока пламя в моем центре разгорается в адское пекло под напором его языка. Даже если бы я захотела отвести взгляд, я бы не смогла. Он удерживает меня, пришпиленную, как насекомое, с раздвинутыми ногами, пока ведет свое наступление.

Но когда я чувствую предательский спазм в животе, предвещающий приближающуюся волну, я выдыхаю:

— Стой, стой, стой. — Он резко отстраняется, его взгляд тяжелый и жесткий, и я спешу объяснить: — Я хочу, чтобы ты был внутри, когда я...

Это пустое, злобное выражение лица мгновенно исчезает, и вот он уже рвет пряжку своего ремня, мышцы искусно перекатываются под татуированной кожей. Его голос звучит хрипло и сбивчиво, когда его пальцы находят меня, влажную и ожидающую.

— Прошло достаточно времени? Тебе... — он делает паузу, бросая взгляд на мою киску, — лучше?

— Да, — заверяю я, стараясь не рассмеяться над неловкостью этих слов. На секунду он кажется таким похожим на своего брата, что у меня сжимается живот.

Но затем Ник спускает джинсы, пряжка с шумом звякает, когда его член высвобождается, и все, о чем я могу думать, глядя, как он стоит — это его тело, такое рельефное и очерченное, словно дикое произведение искусства. В мягком свете гирлянд татуировки, набитые Реми на его теле, выглядят причудливо и зловеще, и меня поражает мысль, что все трое переплетены, как плющ, со своими спутанными корнями и ползучими лозами.

Никто не смог бы полюбить только одного из них.

Эта мысль нисходит на меня, словно просвет в облаках, пока он скидывает джинсы. Без слов я становлюсь на колени, глядя, как он замирает, и напряжение в его мышцах очевидно, когда я приподнимаюсь, чтобы оставить поцелуй в самом центре его груди.

Может быть, дело не в том, что я так сильно боялась Ника раньше. Может быть, даже не в том, что я не знала, как принимать любовь, хотя и то, и другое — абсолютная правда. Может быть, я не могла принять Ника, потому что видела лишь увядшие листья, настолько оторванные от других частей его самого, что какая-то часть меня понимала: он не был целым.

Прямо как я.

Я целую его живот, рельеф его твердого пресса, а затем опускаюсь к этой напряженной V-образной линии возле его бедер. Но когда мои губы следуют за тонкой светлой дорожкой волос, стрелой спускающейся к его члену, его руки ложатся мне на голову, останавливая меня.

— Лавиния. — Когда я поднимаю глаза, взгляд Ника затуманенный и дикий, во многом похожий на взгляд Реми ранее. Он нежно поглаживает меня по щекам большим пальцем, произнося: — Ты не обязана.

И я дарю ему самое драгоценное, что могу предложить.

— Я знаю.

Ник

Я с благоговением смотрю вниз, как приоткрываются ее губы в одном дыхании от головки моего члена, набухшего и уже сочащегося влагой. На каком-то уровне я уже списал все это со счетов. Мысль о том, что Лавиния позволит мне прикасаться к ней вот так. Будет смотреть на меня снизу вверх, на коленях, такая мягкая, открытая и манящая. Это все, чего я когда-либо хотел. Я мечтал об этом — блядь, до одержимости — годами, но уже начал свыкаться с мыслью, что все, что я могу получить — это грубые, жестокие моменты, когда я брал ее силой, и они того не стоили. Теперь я это понимаю. Я испробовал все способы, которые знал. Путем переговоров в глубоких недрах «Убежища» или за столиком за завтраком. Силой, когда она, привязанная к кровати, сопротивлялась мне в каждом движении. Я спас ее. Использовал ее. Жестоко обращался с ней. Бросил ее.

Боже, так намного лучше.

Тем не менее, приходится физически сдерживать себя, чтобы не податься вперед, глядя, как она не отрывает от меня глаз, высовывая язычок, чтобы смочить пухлую нижнюю губу.