Пока не дохожу до последней страницы, которую Сай написал перед уходом.

Я долго смотрю на нее, чернила потемнели во впадинках бумаги, как будто были вдавлены с уверенностью и убежденностью — вытатуированы. Я смотрю на нее так долго и так напряженно, что даже не слышу шагов на лестнице. Однако я чувствую его: матрас прогибается под его весом, когда он садится рядом со мной. Я также чувствую его взгляд, когда он наклоняется вбок, чтобы одним глазком взглянуть на то, что я читаю.

Ник замирает, прижавшись спиной к подушкам позади нас, опираясь локтями о согнутые колени, пока наконец не произносит:

— Сай?

Кивнув, я провожу пальцами по чернилам. На странице всего два слова.

Мне жаль.

— Ты... — Когда Ник замолкает, я поворачиваюсь и ловлю осторожное, задумчивое выражение его лица. Он встречается со мной взглядом. — Ты скучаешь по нему.

Я возвращаю взгляд к словам. Мне жаль. Сай пишет буквы «ж» очень своеобразно, и я всегда ловлю себя на том, что зацикливаюсь на них.

— Да. — В этом легко признаться. Нику. Самой себе. Гораздо труднее нацепить улыбку — какую-то искаженную складку губ, которая ощущается странно надломленной. — Странно, да? Мы ведем себя как такие придурки по отношению друг к другу. Но...

Но это Сай.

Он единственный человек, который когда-либо посмотрел мне в глаза, сказал быть лучше, а затем научил меня, как это сделать. Я ловлю себя на том, что скучаю по самым неожиданным вещам — например, по тому, как он накладывает мне еду по утрам, как будто кормит нападающего, а не миниатюрную Герцогиню. Я скучаю по тому, как он вышагивал здесь по ночам, беспокоясь о том, чтобы лечь спать. Я скучаю по тому, каким он ощущался рядом со мной, когда я спала. По теплу его кожи, когда я просыпалась по утрам, свернувшись калачиком у него под боком. По мягкости в его глазах до того, как он просыпался окончательно, осознавая, что обнимает меня.

Я не уверена, что сейчас выражает мое лицо, но это побуждает Ника потянуться, забрать дневник и закрыть его. Положив его на кровать, он произносит: «Эй», — и дотрагивается до моего подбородка, поворачивая меня к неподвижной, темной глубине своего взгляда.

— Он на самом деле не хотел делать тебе больно.

Я смотрю в его глаза, такие же голубые, как у его брата, и задаюсь вопросом, о ком из них мы сейчас говорим. Мой ответ одинаков для обоих.

— Я знаю.

Ник вглядывается в мои глаза, и на секунду я вижу ее — ту самую невыносимую мягкость, которой мне не хватало по утрам.

— Ты простишь его?

То, как Ник смотрит на меня, затягивает, словно морская волна. В этом всегда одна и та же тоска. Иногда агрессивная и слишком сильная, но в другое время... В другое время хочется отвернуться, потому что от этого физически больно.

— Я Герцогиня. — Мои глаза изучают тени, вырезавшие рельеф его лица. Татуировку на виске. Гладкость подбородка, который он теперь старательно бреет каждый день. Его губы — те самые губы, которые однажды целовали меня на этом самом чердаке в обмен на роскошь получить книгу. — Начинает казаться, что это и есть главная часть работы.

— И бороться, — говорит он, проводя большим пальцем по моему подбородку. — У тебя это хорошо получается.

Я поднимаю глаза на него, утопая в этой мягкой голубизне.

— А если я больше не хочу бороться?

Его рот сжимается в мрачную линию, но это длится недолго.

Я поворачиваюсь, чтобы прижаться губами к его губам, но замираю — так же, как он это делает для меня, — чтобы посмотреть ему в глаза, чтобы дать ему шанс... Ник мгновенно преодолевает разделяющее нас расстояние, захватывая мои губы в медленном, осторожном поцелуе. Кончики его пальцев щекочут кожу за ухом, пока он нежно придерживает мою щеку, и это побуждает меня двигаться вперед; я поворачиваюсь, забираюсь к нему на колени и седлаю его бедра.

Выражение его лица, когда я отклоняюсь назад, представляет собой некую смесь шока и ужаса.

— Не дразни меня, Ласточка, — шепчет он голосом, жестким как гравий.

Завороженная отражением гирлянд в его глазах, я дотрагиваюсь до его челюсти, и слова срываются с моих губ дрожащим выдохом:

— Скажи мне это еще раз.

Его руки ложатся мне на бедра. Если бы я хоть на секунду подумала, что мне придется объяснять, чего я хочу, я бы ошиблась, потому что он смотрит на меня не моргая, не вздрагивая, так же агрессивно, как человек, смотрящий через прицел пистолета.

— Я люблю тебя.

Я слышу это не в первый раз, но впервые позволяю себе почувствовать всю тяжесть этих слов. Впервые принимаю их в себя. Впервые, посмотрев в глаза Нику, я вижу перед собой мужчину с сердцем.

Когда я ныряю вперед, чтобы захватить его рот, он отвечает мне с таким пылом, что я ахаю, а его руки рывком прижимают мои бедра к изгибу своего тела. Я прекрасно понимаю, с чем имею дело. Заряженное оружие, зажженный фитиль, педаль газа без тормозов. Я прижимаюсь бедрами к его твердости, вздрагивая от резкого рычания, которое он издает мне в язык.

Ник отрывается от моих губ, чтобы осыпать мою челюсть жесткими, влажными, засасывающими поцелуями. Каждый нерв в моем теле вспыхивает от этих ощущений; я запрокидываю голову, открывая ему доступ, и зарываюсь пальцами в его волосы, просто чтобы прижать его к себе, но это бесполезно. Он повсюду.

Руки на моих бедрах, потом на заднице, потом под рубашкой, поглаживают спину.

Губы на моей шее, потом на груди, потом на челюсти.

Пальцы на моей коже, потом на губах, а потом путаются в моих волосах.

— Чего ты хочешь? — спрашивает он хриплым голосом, в котором сквозит отчаяние.

Меня парализует от одной мысли о том, чтобы облечь это в слова. Часть этого — некий новый эгоизм, но другая часть была там с того самого дня, как я впервые увидела его на той парковке два года назад.

Я хочу сорвать с него эту маску и увидеть мужчину под броней. Я хочу узнать Ника именно таким: мягким, полным надежды и страстного желания. Я хочу провести хотя бы одно искреннее мгновение страсти с тем, кто в ответ хочет меня. Я хочу сохранить эти последние две недели щемящего желания к Нику Брюину и отбросить стыд за них. Я хочу, чтобы мне доказали, что то, как он смотрит на меня прямо сейчас, затмевает память о той боли, которую он причинил. Я хочу целовать кого-то и знать, до самого мозга костей, что он никогда не захочет целовать кого-либо больше, чем меня.

Но больше всего я хочу именно этого:

— Покажи мне, — умоляю я в уголок его губ, протягивая руки между нами, чтобы стянуть с него рубашку. — Займись со мной любовью.

Ник делает глубокий, укрепляющий вздох, хватая меня за плечи, чтобы отстранить от своего рта.

— Помнишь, что я сказал тебе в ту ночь, когда ты выпустила меня из клетки? — Его взгляд, тяжелый и затуманенный, сверлит мой, и несмотря на то, что именно он прервал поцелуй, он же первый снова подается ко мне. — Я сказал, что не уверен, смогу ли вернуться к тому человеку, которым был до встречи с тобой. — Когда я киваю, он пристально смотрит на меня, и его слова звучат глубоко и весомо: — Если мы сделаем это, я не смогу вернуться к тому человеку, которым являюсь прямо сейчас.

Еще совсем недавно я восприняла бы эти слова как угрозу. Как предупреждение. Как обещание. Но теперь я вижу все в истинном свете. Он уже мой. Он всегда был моим. Просто я была настолько поглощена травмами и болью своего прошлого, бесконечной борьбой за выживание, что не могла осознать всю серьезность происходящего. Ю

— Я готова. — Я глажу его по волосам, убирая их со лба, и моя рука дрожит от волнения из-за того, что я отдаю ему это. — Я готова быть твоей.

Ник всегда превосходно умел держать себя в руках, сохранять маску, скрывать свои эмоции. Но прямо сейчас миллион чувств мелькает в его глазах, слишком быстро, чтобы я успела их разобрать, когда он обхватывает меня рукой за спину, делает рывок и переворачивается, роняя меня на матрас.

— Блядь, — шепчет он, нависая надо мной и оглядывая с ног до головы. Его брови опускаются, очерчивая тени во впадинах глаз. Кому-то другому он показался бы злым, но я-то знаю лучше. Я чувствую благоговение в его прикосновении, когда он кладет ладонь на внешнюю сторону моего бедра, наклоняясь, чтобы поцеловать меня.