Ее глаза расширяются и становятся дикими.

— Ты защищал меня?! — Пронзительность ее голоса разрезает комнату, как пуля, рикошетя от стен. — Ты даже не смог защитить меня от самого себя!

— Я защищал тебя от самого себя! — реву я, и слова вырываются из такого глубокого нутра, что это похоже на экзорцизм. — Как ты, блядь, думаешь, почему я отдал тебя обратно!

Она смотрит на меня, ее глаза расширяются еще больше.

— Ты не можешь всерьез говорить мне, что отдал меня обратно моему отцу-психопату ради моего же блага. — Я знаю, что это признание было ошибкой, в ту же секунду, когда она тянется к пистолету у себя на коленях, потому что в ее глазах появляется насилие, и онокричит. Оно обещает боль, страдания... смерть, если сможет.

Но у Лавинии всегда были проблемы с гневом. Частично поэтому я знал, что она справится с ролью Герцогини, и частично поэтому она ее провалит. Потому что каждый Герцог в конце концов узнает, что это может привести к победе или к поражению, и гневу совершенно все равно, к чему именно.

И в гневе она неловко роняет пистолет.

Он отскакивает от гладкого пола, стукаясь о твердую эпоксидную смолу и скользя по полу.

Я реагирую инстинктивно, с молниеносной скоростью, просовывая руку сквозь прутья как раз в тот момент, когда она бросается за ним. Электричество обжигает, как тварь, заставляя меня стиснуть зубы, когда я хватаю холодный металл пистолета. Ее пальцы едва успевают коснуться его, прежде чем я рывком втягиваю его сквозь прутья, рыча от боли разряда.

И вот пистолет у меня.

Лавиния падает назад, скребя пятками по полу, когда я поднимаю дуло.

— Ой, — говорю я, постукивая им по металлу. — Хреново для тебя.

Кровь отливает от ее лица, и она замирает, сидя на холодном полу и не отрывая глаз от пистолета.

— Тебе придется убить меня. — Ее лицо каменеет, когда она произносит эти слова, как будто она только сейчас осознает их истинность.

Она предпочтет умереть, чем отпустить меня.

Мой мозг перебирает все пути, которые расходятся отсюда, но в основном я думаю о словах, все еще звенящих в моих ушах.

«...это ебаное безумие...»

Я верчу пистолет в руках, зная только по одному ощущению, что он мой. Этот пистолет был со мной все мои годы на юге. Это тот самый пистолет, который я наставлял на нее бесчисленное количество раз... задолго до того, как она стала Герцогиней. Будь он человеком, он бы знал ее почти так же хорошо, как я.

— Нам могло бы быть хорошо вместе, — говорю я ей, пробуя вес пистолета в ладони. — Если бы ты дала мне один единственный, блядь, шанс, мы могли бы...

Но это бесполезно.

Даже я знаю, что от некоторых вещей просто нет возврата.

Выражение ее лица, когда я бросаю пистолет обратно, было бы почти смешным, если бы я не был на грани того, чтобы разбить себе голову о стенку клетки.

Откашлявшись, я объясняю:

— Если уж собралась сделать какую-то глупость, делай это с умом. — Я прижимаю ноги к груди, вспоминая поздние ночи, проведенные в ее грязном мотельном номере. Если это лучшее, что у меня когда-либо будет, то в чем смысл? — Не выпускай меня, пока не перестанешь меня ненавидеть, — решаю я грубым голосом. — Мне уже все равно.

Лавиния

Мои ноги тяжело бьют по тротуару, хвост хлещет из стороны в сторону, пока я сверлю широкие, мускулистые плечи Сая. Я никогда в жизни не занималась спортом так много, как в эти последние несколько дней, и, несмотря на то, что я держусь всего на трех совокупных часах сна, в этом есть что-то странно успокаивающее. Сай снова ведет нас через Восточный край, совсем как в тот первый день, когда он взял меня на пробежку, и с каждым выдохом я выпускаю облачко в холодный, туманный воздух. Лодыжки ноют, в глазах словно песок, и каждый раз, когда подошвы касаются асфальта, меня прошибает новой вспышкой гнева.

Ник что, думает, что я тупая?

Потому что это не так.

Я знаю, что это вопрос контроля. Это продумано в его особом стиле, но это еще и манипуляция, как будто я должна воспринять это как какой-то жест.

Хрен там плавал.

Я бросила его там на холоде, в темноте. Прошло четыре часа, но мои руки все еще словно дрожат. Воспоминание о том, как я выронила тот пистолет, дав ему преимущество, до сих пор обжигает лицо краской, даже когда ледяной ветер режет мне щеки. Как тупо. Теперь я дала ему свободу. Конечно, не в прямом смысле. Но если клетка может быть состоянием разума, то свобода тоже.

Он свободен, потому что сам выбрал не быть таким.

Ублюдок.

Я сжимаю кулаки еще крепче, сокращая дистанцию между мной и Саем. Он мгновенно ускоряется: и для того, чтобы убедиться, что он побеждает, и для того, чтобы не отставать, и меня наконец прорывает — я выбрасываю руки вперед, чтобы толкнуть его.

Он едва сбивается с шага, останавливаясь, кажется, только для того, чтобы пригвоздить меня раздраженным взглядом.

— Это еще за что?

— Ты сказал, что научишь меня драться! — Слова должны были прозвучать резко, но вырываются вместе с несколькими хриплыми выдохами. — Я усилила твои тренировки прошлой ночью. Теперь твоя очередь.

Его губы сжимаются при упоминании о том, что произошло прошлой ночью.

— Это не было тренировкой, — говорит он, сузив глаза. — Ты просто хотела кончить!

Я огрызаюсь:

— Экстренные новости, мальчик-робот! Это самый важный урок, который я вообще могла тебе дать. Люди, использующие твое тело, чтобы сделать себе хорошо, — это единственный вид секса, который я, блядь, когда-либо знала, так что будь благодарен, что у тебя вообще была возможность сбросить меня, когда тебе хватило. У некоторых из нас нет такой роскоши!

Он оглядывает меня с ног до головы, скривив губы.

— Это из-за Ника. — Я открываю рот, чтобы возразить, но прежде чем хоть слово успевает сорваться с моих губ, он качает головой. — Ты не сможешь завалить Ника. Он весит на сотню фунтов больше.

Знание того, что Сай неправ, обжигает мне горло, как лава. Я уже завалила Ника. Это настолько зашоренное мышление типичного Герцога, что я едва не смеюсь ему в лицо. Сила — это не только кулаки.

Хотя кулаки тоже не помешают.

— Я хочу, чтобы ты научил меня, как правильно драться, — требую я, зная, что мое лицо, должно быть, залилось густым багровым румянцем. Скрестив руки на груди, я добавляю: — Если научишь, я научу тебя, как довести девушку до оргазма, используя только пальцы.

Его лицо искажается.

— Нахрена мне этому учиться? — Отвращение в его голосе расходится с тем, как его глаза мгновенно падают на мои сиськи, сдавленные скрещенными руками.

— Потому что, — отвечаю я, закатывая глаза. — Девушкам будет плевать, как быстро ты кончаешь, если ты сначала доведешь их. Разве не поэтому ты попросил меня об этом? Если хочешь быть хорош в сексе, это на самом деле не так уж сложно, Сай. Она просто должна уйти удовлетворенной.

Он пристально смотрит на меня, волосы на его висках потемнели от пота, и было бы так легко забыться, любуясь тем, как утреннее солнце играет на его бронзовой коже. Если отбросить его враждебность и напряженность, он кажется именно тем человеком, в объятиях которого хочется утонуть, словно эти редкие утра, когда я просыпаюсь, прижавшись к нему, имеют больше смысла, чем что-либо в прошлом или будущем. И если бы не холод в его глазах, Сай мог бы заставить кого угодно поверить в то, что он — само воплощение тепла.

А потом он открывает рот.

— Ладно. Научи меня, как ублажать сук Форсайта, и я научу тебя, как вести себя, как одна из них.

Вот как час спустя я оказываюсь стоящей перед ним в башне, пока огромный циферблат часов наверху светится утренними лучами. Мы смотрим друг на друга долгое время, хотя поначалу я не уверена почему. Из открытой двери Реми доносится музыка, но она приглушена, как что-то второстепенное на фоне того, как он там шаркает, одеваясь, собирая свои вещи. Арчи делает один извилистый круг вокруг моей лодыжки, но, должно быть, чувствует странное напряжение в воздухе, потому что в итоге ковыляет к своей миске на кухне.