Она достает один из завернутых в фольгу тако и медленно — мучительно — разворачивает его.

— Ты когда-нибудь читал «Пари»? — удерживая мой взгляд, она откусывает большой, почти порнографический кусок тако. Ее челюсти работают несколько секунд. — Короткий рассказ. Опубликован в 1800-х. Антон Чехов?

Я пялюсь на нее.

— Нет? — Она жует, наблюдая за мной. — В сущности, это о двух парнях — банкире и юристе — которые спорят о смертной казни. Юрист говорит, что гуманнее посадить человека под замок пожизненно, чем убить его, потому что жизнь сама по себе ценна, даже при наихудших обстоятельствах. Банкир говорит, что жизнь в заключении — самое жестокое наказание из всех, и что смерть была бы милосердием. Что такое жизнь без свободы? — Она откусывает еще раз.

У меня урчит в животе.

— И вот они заключают пари, — продолжает она, выглядя чересчур расслабленной. — Банкир говорит юристу провести пять лет взаперти в комнате на его участке. Если он выдержит, то банкир заплатит ему кучу денег. — Ее ухмылка темная и хрупкая. — Здесь ведь не нужно предупреждать о спойлерах, да? Юрист сдается.

Со вздохом я спрашиваю:

— Есть ли причина, по которой ты читаешь мне школьный доклад? Потому что не я засунул тебя в тот сундук.

— Ты засунул меня в лифт.

— Да, — рявкаю я, начиная раздражаться. — Потому что ты вела себя неразумно. Это не было наказанием. — Она смотрит на меня долгое время. Разозлившись, я сдаюсь: — Ладно! Это было наказанием, но это не то же самое.

— Конечно, то же самое. — Ее лицо каменеет, но она продолжает есть. Мне интересно, голодна ли она вообще. — И даже если бы это было не так, вот в чем суть ящиков и клеток, Ник. Они не всегда буквальны.

Устало я спрашиваю:

— Что тебе от меня нужно? — Я жду, что она задумается об этом. Копнет действительно глубоко. Наверное, выдаст что-нибудь до раздражения требовательное, вроде настояния, чтобы я сел и поразмыслил над своим плохим поведением, или придумал искренние извинения, или посвятил свою жизнь спасению котят, или что-то в этом роде.

Вместо этого она отвечает мгновенно.

— О, я просто хочу, чтобы ты страдал.

Я знаю, что Реми и Сай считают меня немного поехавшим, когда дело касается ее, и, возможно, они правы, потому что да, я сейчас в полной жопе — заперт, выхода нет, полностью во власти человека, жаждущего мести.

И это требует физических усилий — сдержать улыбку.

Очевидно, я терплю неудачу.

Она замирает, скривив губы.

— Тыулыбаешься?

— Ты ненавидишь меня. — Я пожимаю плечами. — И ты собираешься меня выпустить.

Она качает головой.

— Ого. Как ты вообще можешь совмещать две эти мысли? Либо твои последние две извилины заняты борьбой за третье место, либо ты буквально совсем меня не знаешь.

— Я не знаю тебя? — Кивнув, я вдавливаю плечи в стенку ящика. — Ты рассказала не всю историю. Банкир остался на свободе, но это не принесло ему особой пользы.

Она замирает, сдвинув брови.

— Что?

— «Пари», — напоминаю я ей. — За те годы, что юрист был заперт, используя время для учебы и саморазвития, банкир потерял все свое богатство. Он просрал свою жизнь.

Медленно она опускает тако.

— Так ты читал его.

— А кто, по-твоему, приносил тебе книги, Лавиния? — Я склоняю голову, ухмыляясь шоку на ее лице. — Вот именно. Я читал всё, что читала ты, от мусорных романов Августин до того потрепанного руководства по часам, которое ты выудила из наших шкафов. Я читал учебники. Журналы. Стихи. Я читал ебучую бутылку шампуня, которую ты держишь в ванной. — Я наклоняюсь к прутьям так близко, что чувствую гудение электричества. — Каждая крупица знаний, которая попадала в твою голову эти два года, попадала и в мою. Я знаю, блять, каждый твой дюйм.

Я наблюдаю, как она приходит в себя, пряча все свое удивление и заменяя его презрением.

— Это ничего не значит. Кроме того, что, возможно, ты психопат со слишком большим количеством свободного времени.

— Да ладно. — Отводя взгляд, я вспоминаю: — Весь смысл истории в том, что свобода — это развращающая сила в руках не тех людей. В смысле, в последний день пари банкир собирался убить юриста, лишь бы не платить ему.

Она смотрит на меня широко открытыми глазами.

— Это не...

— И дело даже не в том, что юрист решил, будто заточение — это чересчур. Он просто достиг предела своего просветления и захотел отправиться на небеса, чтобы открыть свою последнюю ачивку, так что, на самом деле, ты как бы немного искажаешь всю суть.

Ее глаза вспыхивают так жарко, что я почти чувствую, как они меня согревают.

— Ты просидел в этой клетке восемнадцать часов, и ты на полном серьезе говоришь мне... что? Что свобода переоценена?

— Я вообще не это говорю. — Я смещаюсь насколько могу, пронзая ее взглядом. — Те годы, что ты провела взаперти, я был заперт вместе с тобой. Ты этого не знала. Тебе было даже плевать. Но видишь ли, Ласточка, я — юрист в этой неуклюжей маленькой метафоре, с которой ты так высокомерно сюда заявилась. Я мог уйти в любой момент, но не ушел. Я остался. Я учился. Я достиг пределов своего просветления, и знаешь, что я понял? — Я стучу костяшками по прутьям клетки, вызывая скачок напряжения. — Ненависть — это сильно, детка. Сильнее любви. Люди горы сворачивают из-за ненависти. Из-за нее убивают. Из-за нее трахаются. Ее кормят, разжигают, лелеют.

Когда Сай привез ее обратно, она продолжала смотреть на меня так, будто я — пустое место. Это было чертовски невыносимо. Я не лгал в тот день, когда объяснял Реми, что мне нужны вещи, когда я рядом с ней. Ее внимание. Ее прикосновение. Хоть что-нибудь от нее.

Вся она.

Я отпускаю ухмылку на волю.

— Прямо сейчас я — самый важный человек в твоей жизни.

Свет гаснет в ее глазах, оставляя после себя девушку... женщину, которая выглядит слишком измученной для своего возраста. Внезапно я жалею о сказанном, потому что на ее глазах наворачиваются слезы.

— Для тебя это просто шутка, да? — Даже сквозь ее слезы я вижу ненависть, но под ней скрывается точно такая же боль, какую я до ужаса боялся увидеть в ту ночь, когда сбежал на Южную сторону.

Сейчас я отворачиваюсь от нее, глядя на свои костяшки и на буквы, вытатуированные на них. D-U-K-E. Кулак Форсайта, защитник Западной части.

Ебаная шутка.

Она смеется, тихо и натужно.

— Знаешь, что самое грустное? Какое-то время я действительно хотела верить, что ты любишь меня. Никто никогда не говорил мне этих слов. Очевидно, да? Кто-то наконец наблюдает за мной достаточно долго, чтобы что-то ко мне почувствовать, и это оказывается... это ебаное безумие. — Слышится призрачный всхлип, но я слишком труслив, чтобы посмотреть ей в лицо.

Я снова спрашиваю:

— Чего ты от меня хочешь?

— Я уже сказала тебе! — рявкает она. — Я хочу, чтобы ты, блядь, страдал!

Взрыв, назревающий в моей груди, резко вырывается наружу.

— Ты думаешь, тебе нужно было запирать меня, чтобы сделать это?! — Я бросаю слова в нее, и впервые чувствую, что эта клетка не может меня удержать. Она слишком мала, давит на те мои части, которые отчаянно хотят расправиться, расшириться. Я подавляю желание биться о ее твердые стенки. — Ты не позволила мне спасти тебя, а Саю позволила! Ты спишь в его постели. — Я бью кулаками по прутьям, чувствуя, как ток бьет по костяшкам. — Ты спишь в его ебаной постели!

Ее лицо искажается.

— Сай не ждет, что в благодарность за это я стану его ручной рабыней!

— И это ты так думаешь? — Мой смех граничит с неверием. — Когда ты в последний раз трогала его член, Лавиния? Разуй свои, блять, глаза.

— Это касается только нас двоих, — настаивает она, ее глаза темнеют. — Эта твоя дурацкая ревность? У тебя нет на нее никакого права. У тебя был миллион шансов действительно спасти меня, и ты этого не сделал, потому что всё, что тебя волнует, — это ты сам!

— Ты была моей, — напоминаю я ей, скрипя зубами. — Я был честен с тобой. Я отдал тебе все, что было в моих силах. Я защищал тебя, а ты плюнула мне в лицо, блять!