Ник лишь одаривает меня резкой, злобной усмешкой.

— Оставь борьбу мне, Ласточка. У тебя есть свой собственный проект.

Он говорит о часах. Ну, половина деталей сломана. В каждой щели поселились пауки, а главная шестеренка настолько заржавела, что сомневаюсь, что даже галлон этого масла заставит ее двигаться. Я лью немного масла на тряпку и начинаю втирать его в пазы.

Ник, к моему раздражению, садится, прислонившись к балке футах в двадцати от меня, скрестив лодыжки в одних носках. Как бы невзначай он спрашивает:

— Ну, и как это было?

Я не поднимаю глаз.

— Как было что?

— Ебаться с Реми. — Я роняю шестеренку, и она со звоном падает мне между ног. Воздух вокруг нас вибрирует от тихого смешка Ника. — Девчонки говорят, что он хорошо вылизывает. Уж точно не лучше меня, но...

— Я не собираюсь говорить об этом, — произношу я, пресекая разговор.

— Он ебал тебя жестко и быстро, или все было медленно и нежно? — размышляет он. — С Реми никогда не угадаешь. Иногда кажется, что он хочет содрать с девчонки кожу, но порой ему нравится не спешить и делать всё как надо. — И хотя его голос звучит непринужденно, я вижу в его глазах пламя ревности — то, на что он не имеет никакого права. — Это было под дождем, да? Вполне логично. Могу представить, как его заводит вся эта драма.

Я со стуком ставлю банку с маслом и поворачиваюсь к нему.

— Ладно, так хочешь знать? Небеса разверзлись. Ангелы пели. Там были трубы и херувимы. Меня никогда так хорошо не ебали.

Ник смотрит на меня, медленно сводя руки для хлопка.

— Режешь без ножа.

Закатив глаза, я встаю, чтобы насадить шестерню на ось.

— Не понимаю, почему тебя это должно волновать. Это ты сделал меня его Герцогиней. Ты знал, что произойдет, еще до того, как это поняла я.

Он не спорит со мной. Уверена, мы оба помним ту первую ночь, сразу после того, как он выиграл меня, когда он убеждал Сая и Реми, что готов делиться. Вместо этого он говорит:

— В конце концов, они зададутся вопросом, почему мы просто не убьем твоего отца.

— Потому что Сол им не позволит. — Я поднимаю руку, взмахнув ею. — Круги на воде, — говорю я, повторяя то, что он сказал мне в самом начале.

«Убийство Короля — это как бросить камень в воду, — сказал тогда Ник. — Пойдут круги. Чем ты ближе, тем сильнее ты их чувствуешь. Ты слишком близко к этому камню, Ласточка».

Он фыркает.

— Если ты думаешь, что Сол — это те круги, о которых я говорил, то ты определенно не так умна, как я...

Моя голова резко поворачивается к нему.

— Я знаю, что это за круги, идиот. — Я встречаюсь с ним взглядом, замечая вспышку удивления. — Я прожила под его каблуком бóльшую часть своей жизни. Я знаю, в чем его настоящее наследие. Это не наркотики, и уж точно не его дети. Отдай мне должное.

Его лицо искажается.

— Если ты знала о его механизме подстраховки, тогда зачем просила меня убить его? — Но тут же его выражение лица проясняется. — Верно. Полагаю, Форсайт и Королевская система не были к тебе слишком добры. Уйдешь достаточно далеко, и эти круги тебя не коснутся. — Он жутковато ухмыляется мне. — Это очень темная поебень, Ласточка.

— Я никогда не просила тебя убивать его, — напоминаю я Нику. — Я только спросила, сделал бы ты это.

— И что? Это был тест? — Он резко вскидывает голову. — Я сдал или провалил?

— Я еще не решила.

Честно говоря, до недавней минуты я не была полностью уверена, что он знал. Есть причина, по которой мой отец так одержим тем, кому перейдет его Королевство. Это должен быть кто-то преданный. Тот, кого он сможет контролировать еще долго после своего ухода. Кем бы ни был этот человек, он будет держать весь этот город под своим каблуком.

И прямо сейчас этот человек — Перес.

— Твоя сестра… — Когда я поднимаю глаза, Ник смотрит на свою руку. Я прослеживаю его взгляд и замечаю вздрагивание — тик — прямо перед тем, как он сжимает ее в кулак. — Я не могу сказать тебе, жива ли она. Но если она мертва, а тела нет, то я знаю, где искать.

Я выпрямляюсь, отбросив все мысли о шестеренках и механизмах.

— Где?

Он склоняет голову, наблюдая за мной сквозь ресницы.

— Куда деваются тела, чтобы их не нашли?

Моргнув, я понимаю:

— К Баронам. — Но в этом плане есть одна проблема, которая вызывает у меня смех. — Ты сумасшедший. Бароны никогда не станут стучать о заказе. Вся их деятельность держится на вековой секретности.

Он медленно кивает.

— Будет цена. Возможно, ты не захочешь ее платить, так что хорошенько подумай, прежде чем я запущу это дерьмо в действие, потому что как только я это сделаю — пути назад не будет.

Его слова пробуждают воспоминание о прошлой ночи: Реми входит в меня, вжимая в землю, и так хрипло шепчет, что я стала его. Я смотрю на шестеренку у себя на коленях, тщательно всё обдумывая.

— Бароны... они захотят пролить кровь. Это единственная валюта, которую они признают.

— Вероятно. — Потрескивающее между нами напряжение достигает пика, когда он настаивает: — Остальные не должны знать. Сай и Реми тебе не позволят… — Он отводит взгляд; желвак ходит на его скуле, и мне интересно, о чем он думает.

Является ли готовность Ника позволить мне войти в Дом Ночи и, возможно, никогда оттуда не выйти, каким-то ебанутым жестом?

Над нами повисает задумчивая тишина, и я провожу эти мгновения, наблюдая за ним боковым зрением. Рука дергается, мышца спазмируется — это значит, что он чувствует последствия электричества, ударов током, которые раз за разом получал в клетке.

Полагаю, каждый в Форсайте за что-то платит свою цену.

— Организуй это, — решаю я, встречаясь с ним взглядом.

Ужас нарастает в моем животе, но он не одинок. Его сопровождает железная решимость, потому что я — Лючия, Герцогиня Западной части, и немного пролитой крови недостаточно, чтобы меня отпугнуть.

Сай

Ужин тянется целую вечность.

Не поймите меня неправильно. Я ценю это общество, традицию. В свой первый год в Форсайте мне этого не хватало. Выросший с Ником, тремя родителями, шестью бабушками и дедушками, приятелями отца по племени и старыми дружками бати по ДКС, я привык к полному, шумному обеденному столу, а бургер за один доллар в пустой комнате общаги наводил чертову депрессию. Безусловно, это было одной из причин вступить в ДКС, и, блядь, я обожаю эту еду, но сегодня мое терпение на пределе.

— Выдохни, бро, — говорит Реми, запихивая в рот полную вилку бананового пудинга. — И съешь вот это. Снимет напряжение.

Ему легко говорить.

Ему-то прошлой ночью перепало.

Я качаю головой. В отличие от Реми, которого влечет ко всем вызывающим зависимость веществам в мире: сахару, таблеткам, выпивке, кискам — только одна вещь может снять мое напряжение.

— Я сегодня не тренировался, — огрызаюсь я. И мне не дрочили прошлой ночью — по его вине, между прочим, потому что он привел ее домой очень поздно. Она, наверное, была так выебана им, что ей было плевать на свои обязательства передо мной. Хрустнув шеей, я ищу свой внутренний покой, пряча все свое разочарование и...

Ладно, признаю.

Ревность.

— Мне просто нужно на ринг, — бормочу я, склонившись над тарелкой. — Выпустить пар.

Реми закатывает глаза, потому что у него какое-то шестое чувство на мое дерьмо.

— Не обращай на него внимания, — произносит Ник с другой стороны стола грубым голосом. Говоря о дерьме, он и сам выглядит как кусок дерьма со своей клочковатой бородой, из-за которой он слишком сильно смахивает на батю. Меня бесит, что сегодняшняя Ярость ради него. Его руки странно дрожат все утро. Очевидно, что я подошел бы лучше. Его кожа какого-то землистого оттенка, он выглядит изможденным и осунувшимся. Единственное хорошее, что я могу сказать, — у него нет никаких травм. Когда я спросил его, что за работа заставила его выглядеть так, будто он выжил после трех дней в мексиканской тюрьме, он отшил меня, просто сказав: «Дела Бруинов».