— Хорошо. У нас больше нет времени играть в миротворцев. — Он бросает сковородку в раковину и направляется в ванную.

Ворчун.

Полагаю, это отвечает на мой вопрос о том, взял ли он свои уроки в собственные руки.

Я доедаю свой завтрак как раз в тот момент, когда Реми выходит из комнаты, перекинув портфолио через плечо, а джинсы едва держатся на его узких бедрах. Я не хочу пялиться на него, просто вспоминаю прошлую ночь: наполовину гадая, так же ли у него все болит, как и у меня, а наполовину — ища того мужчину, который повалил меня в опавшие листья и сказал, что я вот-вот стану его.

Мне просто интересно, что это значит.

Ответ приходит, когда мгновение спустя он бросает портфолио и ловит меня в ловушку, прижимая к стене, пока его зеленые глаза сверлят меня взглядом.

— Будешь и дальше так пожирать меня глазами, и я вообще отсюда не уйду.

— Я не....

Он проглатывает мои возражения, наклоняясь и захватывая мой рот своим. Это сумасшедшее чувство удара молнии взрывается в моем животе, вырывая из груди тихий, жалобный стон. Реми отвечает на него собственным голодным звуком, опуская руки, чтобы сжать мою задницу. Он притягивает меня к себе, и твердая линия его члена трется о мой таз.

— Блядь. — Он отстраняется только для того, чтобы прижаться губами к моей челюсти, бормоча: — Нельзя делать это здесь. Обещал Ники.

— Что? — переспрашиваю я, слишком ошеломленная, чтобы распутать смысл слов.

Он лишь вздыхает мне в шею.

— Надень то черное платье, что дала тебе Джейд, на семейный ужин. Приказ Герцога. — Эта кожаная штука изобилует ремешками, но закрывает всё, что нужно. Сексуально, но не шлюховато. Наверное, оно идеально.

— Конечно. — Все, что угодно, лишь бы он не прекращал делать то, что делает своими зубами с мочкой моего уха.

Разумеется, затем он отстраняется. Я подавляю разочарованный стон как раз в тот момент, когда понимаю, что мои пальцы крепко вцепились в его волосы. Я быстро отпускаю его, лишь успев заметить краешек его ухмылки, когда он хватает сумку и вальяжно выходит за дверь.

Сай стоит между дверью в ванную и кухней, напряженный и неловкий, поэтому я догадываюсь, что он наблюдал за всем этим. Выражение его лица искажено так, словно он решает уравнения высшей математики. Я почти вижу, как они проносятся у него в голове: стоит ли ему поцеловать меня на прощание? Является ли это частью нашей сделки?

— Точно. Сегодня вечером. — Он проходит мимо. — До скорого.

До скорого?

Дверь за ним закрывается, и я остаюсь размышлять о сочащейся сексуальной привлекательности Реми в противовес полной дисфункциональности Сая, а также о том, переживу ли я такие резкие контрасты. Ах, да, давайте не забывать о нераскаявшемся мудаке, который отсыпается после своего трехдневного "отпуска" в клетке.

Трудно представить, как нормальная женщина из Королевских семей, даже при нормальных обстоятельствах, могла бы с этим справляться. На данный момент я, по сути, имею дело с полутора Герцогами, и даже это слишком тяжело для моего мозга. Страстные поцелуи Реми, сверлящие взгляды Сая, секс на скале, ночные неуклюжие ласки.

Откуда у нормальной Герцогини вообще берутся силы на что-то еще?

Мне предстоит это выяснить.

Я отношу тарелку на кухню, наливаю свежий кофе и поднимаюсь на чердак. Мой ящик с инструментами лежит там же, где я его оставила, вместе с инструкциями. После долгой панической паузы из-за замкнутого пространства, я взбегаю по узкой лестнице в ту часть башни, где расположены внутренние механизмы часов. Что-то подсказывает мне, что эти мужчины застряли, прямо как циферблат этих часов, возвещающий всему Форсайту о хаосе Герцогов.

Возможно, я единственная, кто может это исправить.

Часы — это механизм.

Механизмы ржавеют. Они выходят из строя. Ломается одна деталь, за ней следует другая. Они хлопотны и сложны, но абсолютно рациональны.

Вот о чем я думаю, пока копаюсь в них, переходя от одной проблемы к другой. Главный вал шестерни весь забит грязью, из-за чего цепь слетела с оси, что привело к перекосу противоположного стержня. Все они — просто безмолвные кусочки пазла, и однажды эта мысль может показаться мне глубокой.

Время может сломаться, если твой мир достаточно мал.

Я иду по звеньям цепи в попытке найти начало и конец. Сначала вал шестерни. Заржавевший, неподвижный, упрямый кусок дерьма.

Пыхтя, я достаю телефон; время на экране показывает пол-одиннадцатого.

Герцогиня: «Кто-нибудь видел мою смазку?»

Герцог Сай: «Это что, прикол?»

Герцогиня: «Нет, мне нужна моя смазка, и ее нет в моем ящике».

Герцог Реми: «Я могу мигом примчать домой с полностью натуральной смазкой. Раздевайся в моей постели, и я хорошенько намочу твой ящик».

Герцог Сай: «Гспд, блядь».

Герцогиня: «Я говорю о смазке, которая мне нужна для шестеренок часов».

Герцог Реми: «Оу, не думаю, что сперма для этого подойдет, но если тебе нужен кто-то, чтобы смазать твои шестеренки, я к твоим услугам, детка».

Герцог Сай: «Не видел ее — до скорого».

До скорого. Серьезно?

Герцог Реми: «А, та маленькая канистра с маслом? Я ее позаимствовал. Для байка. Она в сумке, висящей у двери».

Герцогиня: «Спс».

Со страхом думая об очередном проходе по этой крошечной лестнице, я поднимаюсь с пола, отряхивая колени. Но не успеваю я даже направиться к двери, как она открывается.

В проеме стоит Ник, преграждая мне путь.

Первое, что я отмечаю — он еще не брился, его густая щетина на тон темнее волос на голове. Второе, что я замечаю — круги под глазами почти не исчезли. Если уж на то пошло, он выглядит даже хуже, чем вчера вечером. Большинство людей это бы, наверное, удивило, но не меня. Так вышло, что я знаю: самая жестокая часть после освобождения из ящика наступает через двенадцать часов, когда твои мышцы просто кричат от боли. Сон не приходит так легко, как хотелось бы. Ты голоден, но аппетит покинул тебя.

Ник выглядит чертовски жалко.

Отлично.

На нем старая футболка с названием какой-то группы и потрепанные джинсы; татуировки на руке размыты тенями. Солнечный свет едва проникает в эту комнату в башне, а несколько тусклых лампочек, свисающих с потолка, вероятно, достаточно стары, чтобы их повесил сам Эдисон. Я нахожусь одна в темном, тесном пространстве, и Ник Брюин блокирует единственный выход.

Не отлично.

Его рука протягивается вперед, и я вдруг понимаю, что он держит ту самую канистру с маслом.

— Я как раз спускалась за этим, — говорю я, свирепо глядя на него.

Его рука дергается так же, как и прошлой ночью — тремор от трех дней ударов током.

— Теперь не придется.

С неохотой я тянусь за канистрой, напрягаясь, чтобы преодолеть расстояние. В голове мелькает картина, как он выхватывает ее в последнюю секунду, только чтобы схватить меня за запястье и....

Но он позволяет мне ее забрать.

Наши пальцы соприкасаются, когда я отступаю, и я вздрагиваю, прижимая канистру к себе. Решив, что лучше всего будет игнорировать его — и абсолютно отказываясь благодарить, — я возвращаюсь к шестерне, усаживаясь на пол.

Я провожу около пяти минут, очищая металл проволочной щеткой, прежде чем до меня доходит, что он не ушел. Оглянувшись через плечо, я обнаруживаю, что он рассматривает один из упавших стержней.

— Что? — резко бросаю я.

Он кивает наверх, на балки.

— Если хочешь поднять эту штуку туда, тебе понадобится кто-то с силой в верхней части тела. — Плечи Ника всё еще сведены в печальном изгибе, словно ему больно даже просто держать спину прямо.

— У тебя атрофия.

Его глаза сужаются.

— Прошло всего три дня. Я смогу за себя постоять.

Я агрессивно тру шестерню.

— Это мы о стержне или о "Пятничной Ночной Ярости"?

Воцаряется долгая пауза, прежде чем Ник усмехается.

— Я дерусь с каким-то второкурсником из ЛДЗ. Я могу выиграть одной левой.

— Надеюсь на это. — Я смотрю на его руки, которые всё еще периодически подрагивают, полностью осознавая, что в моих глазах читается беспокойство. — Не думаю, что кто-то нормально воспримет, если мы проиграем Лордам.