Пока она не объясняет:

— Он обвинил меня в том, что я продала свое тело Баронам за череп Летиции.

То, что мои бедра едва запинаются — это свидетельство силы момента, хотя я приподнимаю ее, чтобы посмотреть ей в глаза. Жестко я требую:

— А ну-ка повтори, блять?

Она качает головой и упирается руками мне в грудь, синие волосы касаются ее грудей.

— Очевидно, что это чушь, но ему нужно было оправдание для... — ее дыхание перехватывает, она покачивает бедрами, взгляд стекленеет. — Блядь, — выдыхает она, насаживаясь на мой толчок.

— Для чего? — спрашиваю я, дотягиваясь, чтобы провести кончиками пальцев вниз по ее груди, цепляя затвердевший сосок по пути вниз. Ее клитор уже набух, когда я просовываю руку между нами, потирая его большим пальцем. — Что он сделал?

У Реми есть свои привычки.

Я видел, как он прыгал здесь, словно обнюхавшийся кокса гоблин, всю прошлую неделю, но даже несмотря на то, что я делал все возможное, чтобы заставить его принимать лекарства, ходить на занятия, уберечь его от неприятностей, я знал, что срыв неизбежен.

У Лавинии отвисает челюсть, глаза резко закрываются, когда я растираю ее клитор, толкаясь в ее влажный жар. Не думаю, что кто-то из нас ожидает этого, когда я кончаю первым; бедра напрягаются, когда я делаю рывок тазом, изливаясь внутри нее во второй раз за эту ночь.

Она реагирует, с силой подаваясь назад и сжимаясь вокруг меня в своей собственной разрядке. Это менее интенсивно, чем в предыдущий раз, она бессильно падает обратно на мою вздымающуюся грудь.

Как будто этого почти и не было.

Сквозь стекло циферблата просачивается холод, и она вздыхает, зарываясь поближе ко мне, пока я поглаживаю обнаженные просторы ее спины.

Я почти забываю о нашем разговоре, отвлекаясь на то, какой влажной она ощущается вокруг моего члена.

— Я застукала их, — говорит она голосом, хриплым как гравий. — Его и... Хейли. Она отсасывала ему после боя. — Я замираю, опуская голову, чтобы попытаться встретиться с ней взглядом. В ее голосе слышится дрожь, и я знаю, что она пытается сдержаться, поэтому я обнимаю ее и крепко прижимаю к себе.

— Еблан. — Несколько фрагментов пазла сегодняшней ночи встают на свои места. Боль, которую я видел в ее глазах, ее потребность в утешении по причинам, отличным от Сая и ее заживающей киски.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, она продолжает:

— Он вел себя как настоящий мудак по отношению ко мне перед матчем, и это было похоже на... Я чувствовала, как он изо всех сил пытается оттолкнуть меня. Понимаешь?

Я зарываюсь пальцами в ее волосы, потирая кожу головы.

— Да. Понимаю.

Она касается этой татуировки на моем запястье — извинения.

— Он нес какой-то бред о том, что у меня какие-то отношения с его отцом, хотя я неоднократно говорила ему, что не видела его с той самой ночи, когда он нас познакомил.

Мои губы сжимаются в мрачную линию.

— Он тебе не поверил.

Она кивает, безликим тоном добавляя:

— Он был обдолбан в хлам.

— Лавиния... — Ничто не сводит Реми с ума так сильно, как его отец. Это одна из причин, почему я, блядь, на дух его не переношу. С самого детства Тимоти Мэддокс использовал проблемы Реми против него самого. — Иногда Реми так делает. Я не говорю, что этому есть оправдание, но секс? Для него это мощный триггер мании. Не думаю, что он способен мыслить здраво.

Она приподнимается, чтобы посмотреть мне в глаза, ее обнаженная грудь прижимается к моей. Я провожу рукой вверх-вниз по ее спине.

— Дело не только в сексе. Он былжесток. Словно в полном бреду, бросаясь всеми этими безумными обвинениями. Я не только якобы продавала свое тело Барону. — Несмотря на то, что она закатывает глаза, я все еще вижу в них влагу — боль. — Очевидно, он пришел к безумному выводу, что его отец — иесть Король Баронов.

Я смотрю на нее, моя рука резко замирает на ее бедре.

— Что?

Несмотря на свой вопрос, я почти не слышу ее ответа, настолько поглощенный этой мыслью, что мой мозг не может тратить энергию ни на что другое.

— Его главное «доказательство», — она изображает пальцами кавычки, — заключается в том, что он клянется, будто револьвер, который дал нам Король Баронов, принадлежал его отцу. Следовательно, его отец — Король Баронов, и поскольку он знает, что мы заключили с ним сделку, но не знает, вчем именно она заключалась, он сделал этот нелепый, сука, скачок в логике: раз уж я теперь шлюха, то, очевидно, я продала за это свою задницу. — Она улыбается, но улыбка хрупкая и горькая. — Ты можешь в это поверить, блять?

— Да, — говорю я без пауз и оговорок. Заметив, как ее взгляд закрывается, я приподнимаюсь навстречу ей, настаивая: — Не в ту тупую хуйню о том, что ты продаешь свою задницу. Я имею в виду то, что его отец — Король. Блядь. — Я смотрю на жилую зону внизу, и все встает на свои места. — Как я не замечал этого раньше? Тимоти Мэддокс обладает огромным влиянием, но он не сохраняет верность ни одному из четырех углов Форсайта.

Она ахает, когда я перекатываю нас и встаю, мой член выскальзывает из ее жара, и взгляд, которым она меня одаривает, мог бы расплавить сталь.

— Ты же не можешь на полном серьезе вестись на этот бредовый пиздец, Ник.

— Эй, — говорю я, опускаясь на колени, чтобы коснуться ее щеки. — Послушай меня. Реми — конченый говнюк за то, что так поступил с тобой, и я надеру ему задницу при следующей встрече. И не думай, что я не способен оценить тот факт, что ты только что обратилась ко мне с просьбой заняться с тобой любовью, потому что я просто... надежный вариант.

Она резко откидывает голову, нахмурив лоб.

— Ник, все было не так.

Мягко я возражаю:

— На каком-то уровне — именно так. И я рад, потому что это значит, что ты это понимаешь. Я твой, а теперь ты моя, так что мне похуй. Но Реми... — Качая головой, я пытаюсь подобрать слова. — Он не сумасшедший. Он замечает больше, чем думают люди, а это значит, что в этой истории с его отцом что-то есть. — Я беру ее лицо в свои руки, наклоняясь, чтобы сорвать нежный поцелуй с ее губ. — И это значит, что я должен это проверить.

Хотя это будет нелегко.

Она наблюдает за мной с матраса, пока я натягиваю джинсы, и смотреть на нее, такую мягкую, обнаженную и впервыемою, — это чертовски мучительно. Есть только одна вещь, которой я хочу больше, чем забраться обратно под это одеяло и почувствовать ее прижатой ко мне.

Правду.

Сай

Глухой стук моего кулака по тяжелой боксерской груше — единственное, что я нашел, чтобы снять напряжение. Она старая. Мой отец купил ее нам, когда нам было по двенадцать, ее кожаные бока истерлись и стали гладкими от тысячи ударов.

Наши родители не хотели, чтобы мы были бойцами. Они перепробовали все остальное: бейсбол, футбол, боевые искусства и даже борьбу. Но драки все равно случались, дикие и животные, после школы с другими детьми, которые осмелились посмотреть на нас не так, или с голым торсом друг против друга в подвале, чтобы узнать, кто ударит сильнее и оставит самый темный синяк. Ничто нас не останавливало. Ни наказания, ни нотации.

В конце концов, папа и батя согласились тренировать нас как следует.

Это у нас в крови, никто не может этого изменить.

Когда я приехал неделю назад, мои родители не казались слишком удивленными. Они слышали о трибунале и испытательном сроке. Не подробности, по крайней мере, не мама. Даже если Ник держит папу в курсе всего, моя мама предпочитает оставаться в стороне от грязных деталей жизни Королевских особ. Она оставила это позади, или так она говорит, хотя я знаю, что именно она принесла то платье Лавинии на праздник Равноденствия у Баронов. Я не могу ее винить. Когда два сына втянуты в самую гущу событий, толика намеренного невежества, вероятно, очень помогает.

— Оставайся столько, сколько нужно, — сказал батя в ту ночь, сжав мое плечо. — Башня — это скороварка. Ты не первый Герцог, которому понадобилась передышка.