Когда я наконец могу это сделать, я приподнимаюсь, чтобы совершить полный толчок, глядя, как ее киска заглатывает меня до самого основания, обхватывая меня, когда я отвожу бедра назад, чтобы повторить это снова.

Но именно вид ее подо мной заставляет мои яйца ныть.

Она обессилена, смотрит на меня снизу вверх с остекленевшим, блаженным выражением. Когда она отпускает мою задницу, то лишь для того, чтобы провести рукой вверх по моей груди, закинув ее мне на шею.

— Скажи мне, — требую я, настолько чертовски желая заполнить ее, что даже не думаю растягивать удовольствие.

Я вижу, как у нее в голове прокручивается мысль, вопрос о том, что я хочу услышать. Я не хочу говорить ей об этом. Я хочу, чтобы она посмотрела мне в глаза, совершенно выебанная и готовая для меня, и произнесла слова, которые я ждал два года.

И она это делает.

— Я твоя.

Кончая, я утыкаюсь лицом ей в шею, с силой вбиваясь в лоно ее бедер, как будто могу прокопать путь еще глубже внутрь нее. Я издаю какую-то безумную комбинацию хрипа и рыка, когда разрядка прошибает меня насквозь, мой член пульсирует в ее жаре. Кажется, это длится вечно, ее пальцы перебирают мои волосы, пока мой член дергается, наполняя ее.

Она мычит, укачивая мой затылок, и это так чертовски мило и идеально, что на секунду я убеждаю себя: это не может быть правдой. Вот почему я остаюсь в ней так долго, позволяя ей выдоить каждую последнюю каплю. Вот почему, когда я наконец перекатываюсь на спину, я обхватываю ее руками за талию и тяну за собой, не позволяя члену выскользнуть. Я удерживаю ее там, на своей груди, член мягчеет в ее тепле, но я не желаю отпускать ее.

Когда она пытается приподняться, я крепче сжимаю объятия, укладывая ее обратно.

— Останься, — требую я срывающимся и жестким голосом. — В ответ она напрягается в моей хватке, сопротивляясь ей, и я вспоминаю, в кого я здесь влюбился. В бойца. Я ослабляю хватку, прикасаясь губами к ее лбу. — Пожалуйста?

На мгновение я уверен, что она проявит свою обычную непокорность, и это бы разозлило меня до чертиков, но я бы понял. Я бы отпустил ее. Вместо этого она обмякает, со вздохом утыкаясь в ямочку у меня на шее и замирая.

— Липко, — бормочет она, шевеля бедрами.

Мой член слабо дергается, потому что она права. Я чувствую свою сперму внутри нее, но осознание того, что она так полна мной, лишь усиливает тепло в груди. Поэтому я упрямо — чертовски цепко — двигаюсь вместе с ней, чтобы убедиться, что он не выскользнет наружу.

Пока она со мной прямо здесь, прямо сейчас — это реальность.

Она моя.

Я ее.

И больше ничего не имеет значения.

В башне темно, если не считать полоски света, падающей от циферблата часов. Наши обнаженные тела лишь наполовину укрыты тонким забавным пледом, и так близко к стеклу исходит холод, щекочущий каждый открытый участок кожи. Но она горячая, прижавшись ко мне, все еще оседлав мои бедра — мой член все еще внутри нее — и ее вес на моей груди — единственное одеяло, которое мне нужно. И все же я укрываю ее, мои руки гладят ее спину под пледом, пока она зарывается в мою грудь, чтобы украсть мое тепло.

Мы то засыпали, то просыпались какое-то время, но каждый громкий звук с вечеринки внизу вырывает меня из дремы. Голова Лавинии покоится у меня под подбородком, ее волосы источают сладкий аромат, и каждый раз, когда я снова прихожу в сознание, я в шоке — до одури — от того, что она все еще здесь. Я крепко прижимаю ее к себе, то и дело зарываясь носом в ее волосы, вдыхая запах меда и секса, а Лавиния...

Лавиния изучает меня.

Ее пальцы находят рельеф мышц, задерживаясь на них, и уже не в первый раз за эту ночь меня накрывает пьянящее осознание того, что она тащится от моего тела. Обычно я не отличаюсь скромностью, поэтому мне хочется податься навстречу ее прикосновениям — показать ей все то, что делает мое тело мощным и сильным. Это точно так же, как в тот день, когда она сказала, что предпочитает меня без бороды: маленький уголек удовлетворения вспыхивает, оживая.

Когда она дотрагивается до моего кольца, я начинаю теребить его — это стало невыносимой привычкой. Оно тяжелое, неудобное и страшное как смертный грех, но оно мое. Когда я тянусь за ее спину, чтобы стянуть его, я переворачиваю его на ладони снова и снова, чувствуя потертую гладкость головы Брюиновского медведя.

Ее пальцы обводят каждую татуировку, до которой она может дотянуться, как будто видит их впервые. Ее спина мягкая и теплая, и время от времени я позволяю кончикам пальцев блуждать по ее позвоночнику, обводя позвонки, пока она дышит мне в кожу, переходя к другому участку чернил на моей груди, шее, руке. Иногда она делает вдох, приоткрывая рот, как будто хочет спросить о карманных часах на моей руке, или об ангеле, плачущем кровью, или о глазах на тыльной стороне ладони, или о четках на запястье.

Когда она наконец находит ту, о которой хочет спросить, и ее голос прорезает тишину, мой член оживает внутри нее — утолщаясь, удлиняясь, намертво скрепляя нас вместе.

Если она и замечает, то ничего не говорит.

— А это что такое? — спрашивает она, потянув меня за руку. Ее пальцы вдавливаются в кожу над моим запястьем, зататуированную сплошным черным цветом, и я кручу кольцо большим пальцем, наблюдая за движением сухожилий.

— Извинение, — рокочу я, настолько растворившись в ощущении того, как она обращается со мной, прикасается ко мне, что с таким же успехом мог бы быть в стельку пьян. Она замирает, когда я беру ее за запястье, плавно надевая кольцо на ее маленький большой палец. Сначала я боюсь, что она скажет «нет», снимет его и бросит мне в лицо. Вместо этого она хмурится, разглядывая его, теребя на пальце почти так же, как это делаю я. Я раздвигаю пальцы, чтобы ее собственные поместились между ними. — Раньше это был череп ЛДЗ. Помнишь?

Уголки ее губ опускаются, пока она осматривает его, пытаясь найти скрытый под краской рисунок.

— Хм, возможно.

Я не удивлен, что она не помнит. Опустив подбородок, чтобы поцеловать ее в волосы, я объясняю:

— Когда я вернулся на запад, Реми был очень расстроен некоторыми моими татуировками. Иногда мне приходилось делать рисунки, которые были более... в стиле Южной стороны.

Ее пальцы блуждают по заглавной «Ю» и строчной «с» над моей ключицей. Реми понял, почему я не мог отказаться от этой. Хорошо это или плохо, полезно или нет, но Южная сторона — это большая часть того, кем я стал. Мне потребовалось некоторое время, чтобы смириться с этим, а он справился с этим почти сразу.

— И вот, — продолжаю я, делая осторожное, пробное движение бедрами, — я позволил ему забить череп. Он сплошной черный, потому что...

— Черный означает «прости», — шепчет она, ресницы веером опускаются на щеки, когда она закрывает глаза.

Кажется, она не особо сопротивляется, поэтому я удерживаю ее на месте, покачивая бедрами для толчка.

— Да. Это был мой способ извиниться. На языке Реми.

Я никогда раньше ни с кем так не трахался: возбуждаясь до предела, когда уже нахожусь внутри, и это безумно эротично — чувствовать, как ее влага бросается мне навстречу. В то же время это неспешно и лениво, мои ладони движутся по ее спине, пока я вхожу в нее так же непринужденно, как поглаживаю ее кожу.

— Сегодня вечером я рассказала ему про русскую рулетку, — говорит она, наклоняя таз, чтобы обеспечить мне лучший угол. Это сводит меня с ума так сильно, что я почти пропускаю мимо ушей ее слова, слишком одержимый трением от проникновения в нее, чтобы обращать внимание.

Когда до меня наконец доходит, я продолжаю двигаться.

— О. Понятно. — Прямо сейчас она могла бы сказать мне, что подожгла башню, и я бы, наверное, глупо закивал в ответ. Я все же спрашиваю: — Почему? — но это произносится на выдохе между мягкими толчками, мои руки находят округлости ее задницы. — Я думал, мы договорились, что он...

Она издает крошечный мяукающий звук, подаваясь мне навстречу, и всякая связность мыслей летит в пизду.